«Христиан­
ская  этика.  Систематические  очерки  мировоззрения
Л.  Н.  Толстого» 1

Затем  Лев  Николаевич  поделился  с  нами  своей
мыслью  о  том,  что  необходимо  составить  самоучите­
ли,— именно  самоучители,  а  не  учебники,—по  разным
отраслям  наук  для  тех  людей,  которые  жаждут  зна­
ний, образования и не могут найти его нигде, иначе как
»в  школах,  которые  только  развращают.  Люди  эти,  от
которых  Лев  Николаевич  получает  ежедневно  письма,
преимущественно  молодые  крестьяне,  только-только
грамотные,  окончившие  разве  лишь  низшую  школу.
В  первую очередь необходимы самоучители по языку и
математике  (арифметике,  геометрии),  а  также  по  со­
вершенно  новому  предмету:  «Истории  нравственного
движения  человечества».

21  Речь  идет  о  письме  С.  И.  Мунтьянова  от 5  января,  отбывав­
шего  в  селе  Нижне-Илимском  Иркутской  губ.  ссылку  за  свою
революционную  деятельность  Толстой  ответил  полемическим
письмом  (т.  81,  №  88).

В письме этом писалось приблизительно следующее:
Нет,  Лев  Николаевич,  никак  не  могу  согласиться
с  вами,  что  человеческие  отношения  исправятся  одной
любовью.  Так  говорить  могут  только  люди  хорошо
воспитанные  и  всегда  сытые.  А  что  сказать  человеку
голодному  с  детства  и  всю  жизнь  страдавшему  под
45
игом  тиранов?  Он  будет  бороться  с  ними  и  стараться
освободиться  от  рабства.  И  вот,  перед  самой  вашей
смертью  говорю  вам,  Лев  Николаевич,  что  мир  еще
захлебнется  в  крови,  что  не  раз  будут  бить  и  резать
не  только  господ,  не  разбирая  мужчин  и  женщин,  но
и  детишек  их,  чтобы  и  от  них  не  дождаться  худа.
Жалею,  что  вы  не  доживете  до  этого  времени,  чтобы
убедиться  воочию  в  своей  ошибке.  Желаю  вам  счаст­
ливой  смерти.

 ноги,  наклонив  голову.
—  Да  уж очень это  праздная  жизнь,  Лев  Николае­
вич!  Да  и  для  кого  же  бы  я  стал  петь  в  городе?  Вы  же
сами  писали,  что  богатым  людям  искусство  дает  воз­
можность  продолжать  свою  праздную  жизнь.  Да  я
лучше  в  деревне  крестьянам  буду  петь…
—  Знаю,  знаю,— закивал  головою  Лев  Николае­
вич.— Я  только  проверяю  себя;  думаю:  не  один  ли  я
держусь таких взглядов?

Зашел  вопрос о воспитании детей и о том, нужно ли
им так называемое «образование».
—  Не  нужно  им  никакого  образования,— сказал
Лев Николаевич.— Ведь это не парадокс, как про меня
говорят,  а  мое  истинное убеждение,  что  чем  ученее  че­
ловек,  тем  он  глупее…  Я  читал  статью  1М,  тоже  учено­
го,  так  ведь  это  прямо  дурак,  прямо  глупый  человек.
И  что  ни  ученый,  то  дурак.  Для  меня  слова  «ученый»
и  «глупый»  сделались  синонимами.  Да  что  N1  И  этот
такой же, как его, знаменитый?

Вопрос о  статье  «Последний  этап  моей  жизни»  вы­
яснился:  она  была  написана  двадцать лет тому  назад,
представляет страницу из дневника Льва Николаевича,
была напечатана в  издававшемся  Чертковым  в Англии
«Свободном  слове»13,  откуда  и  заимствована  газе­
тами. Теперь они выдают ее за  новость!

Усевшись  за  разборку  корреспонденции  Льва
Николаевича,  я  полюбопытствовал,  между  прочим,
какие  письма  он  оставляет  без  ответа;  оказалось,  что
в  большинстве  случаев — все  написанные  высоко­
парно,  патетически,  с  необыкновенными  излияниями,
одним  словом,  внушающие  подозрение  в  искренности
их  авторов.

Говорил  также,  что для  него тюрьма  была  бы осво­
бождением  от  тех  тяжелых  условий  жизни,  в  которых
он  находится.

—  Я  думаю,— снова  возразил  Лев  Николаевич,—
что  всякий  думает:  проклятый  старикашка,  говорит
одно,  а  делает  другое  и  живет  иначе:  пора  тебе  по­
дохнуть,  будет  фарисействовать-то!  И  это  совершенно
справедливо.  Я  часто  такие  письма  получаю,  и  это—
мои  друзья,  кто  мне  так  пишет.  Они  правы.  Я  вот
каждый  день  выхожу  на  улицу:  стоят  пять  оборван­
ных  нищих,  а  я  сажусь  верхом  на  лошадь  и  еду,  и  за
мной кучер!..

37  Речь  идет  о  письме  ученицы  пятигорской  гимназии
Л.  И.  Ляпиной,  признавшейся,  что  она,  не  найдя  ответа  на  воп­
рос  «зачем  жить»  (т.  84,  с.  50),  решила  отравиться.  Толстой  от­
ветил  ей  16  января  (т.  81,  письмо  №  57)

—  Сегодня,— продолжал  Лев  Николаевич,— я
прочел  от  начала  до  конца  номер  газеты  и  вывел  та­
кое  заключение,  что  во  всем  свете  теперь  самые  глав­
ные  события — это  смерть  Комиссаржевской  и  юби­
лей  Савиной40.  Это — два  великих  человека…  Ужас­
но!  Слово,  которое  должно  служить  передаче  мысли,
до такой степени извращено!..

 А  что  значит  это  слово  «ев­
рей»?  Для  меня  оно  совершенно  непонятно.  Я  знаю
только,  что  есть  лю да.  Географическую  карту  я  знаю,
знаю,  что  здесь  живут  евреи,  здесь — немцы,  францу­
зы,  но деление людей  на  разные  народы  мне  представ­
ляется  фантастическим.  Я  его  не  могу  знать  так  же,
как  четвертого  измерения  в  геометрии.  Недоброе  чув­
ство  может  быть  только  к  отдельному  человеку.

Тут нужнее всего освобо­
диться  от  соблазна  славы  людской,  не  думать  о  том,
что  скажут о тебе люди.  С  этим  труднее  бороться,  чем
с  личной  похотью,  особенно  вам,  молодым  людям,  да
и  нам,  старикам…  И  я  сам  каких-нибудь  полтора  года
избавился  от  этого  соблазна,  стараюсь  избавиться  и
радуюсь, когда успеваю в этом.

—  Это  очень  хорошо.  Я  как  раз  то  же  хотел  ска­
зать,  что  служить  ли  старостой,  сборщиком  податей,
венчаться  ли  в  церкви — все  это  человек  должен  ре­
шать  сам  и  выполнять  это,  сколько  позволяют  силы.
Я  особенно  ясно  понял,  что  нужно  стремиться  к  до­
стижению  идеала  по  своим  силам,  но  не  нужно  ума­
лять его.  Допускается  жениться и  половая жизнь с же­
ной,  но  можно  подняться  выше  этого  и  относиться
к  женщине,  как  брат  к сестре.  Допускается,  что собст­
венность  можно  иметь  и  защищать,  но  человек  может
и  совсем  отказаться  от  собственности.  Я  говорю  в  том
смысле,  что  это  и  легче,— говорю  против  возражений,
что  это  трудно.

[КАК БРАТ К СЕСТРЕ]

—  «Лучше  ничего  не  делать,  чем  делать  ничего».
«Если  бы Христос жил в наше время и отпечатал  еван­
гелие,  дамы  попросили  бы  у  него  автограф,  и  тем  все
дело окончилось  бы».

Между  прочим,  Софья Андреевна  предложила,  что­
бы  я  прочел  вслух  вновь  открытую  юношескую  поэму
Лермонтова, напечатанную в «Русском  слове»30.
—  Скушно! — возразил Лев Николаевич.
Он  взял  газету.
—  Да  и  какие  дурные  стихи,— сказал  он  и  прочел
вслух несколько первых строк, действительно очень не­
высоких в художественном отношении.
Так поэма  и осталась непрочитанной.

—  Я  всегда,— сказал  Лев  Николаевич,  оглянув­
шись  в  мою  сторону,— как  слышу  это  пение  или  вижу
эти  ослиные  хвосты,  всегда  думаю  о  том  человеке  с
Марса…—И Лев Николаевич повторил мысль, которую
я слышал от него и записал недавно.

Сегодня  Лев  Николаевич  ответил  и  Градовскому,
в  том  смысле,  что  объединению  писателей  он  сочув­
ствует,  но  в  съезде  сам,  если  бы  даже  был  здоров,  не
стал  бы  принимать  участия,  так  как  для  этого  надо
было бы вступать в сделки с правительством.

И  еще  категоричнее  заявил  Лев  Николаевич,  что
всякое  правило,  всякая  буква  мешает  свободному  раз­
витию,  что  он— враг  всякого  доктринерства.

И  тотчас,  кончив  говорить  о  пушкинском  приюте
для литераторов, Лев Николаевич передал своими сло­
вами  содержание  рассказа  С.  Т.  Семенова  «Хорошее
житье» — о  мужике,  сделавшемся  швейцаром  в  бога­
том  доме,  отучившемся  от  настоящего  тяжелого  кре­
стьянского  труда,  потерявшем  затем  свое  место  и  ма­
ло-помалу спившемся и  погибшем.
Лев  Николаевич  прекрасно  передал  все это.  Он  го­
ворит очень плавно,  совершенно  не  путаясь  в  выраже­
ниях,  не  запинаясь,  выделяя  иногда  характерные  ху­
дожественные  подробности  и  даже  артистически  пере­
давая  речь отдельных лиц.

Потом  говорил  опять  о  том,  какой  переворот  в  об­
щественном  мнении  совершился  на  его  памяти.  Это
видно  и  на  отношении  к  охоте:  раньше  считалось  не­
возможным  не  увлекаться  ею,  теперь  многие  считают
ее злом. То же в отношении крестьян к воровству:  рань­
ше  никому  из  них  в  голову  не  могло  прийти,  что  бед­
ные  обираются  богатыми  и  потому  часто  вынуждены
воровать,— теперь  все  это  понимают.

ществ  мира»,  которые  как  раз  к делу  мира  имеют  наи­
более  отдаленное  отношение.  Мистер  Истам  просил
Льва  Николаевича  принять  участие  в  делах общества.
Лев  Николаевич  позвал  меня  и  продиктовал  ответ26,
резко  осудительный  по  отношению  к  обществам,  име­
нующим  себя  «мирными»  и  в  то  же  время  отрицатель­
но относящимся к антимилитаризму.

Позади  идут  две  другие  бабы  и  переговариваются
о  тех,  с  которыми  мы  имели  дело.
—  Что  вы,  бабы? — поворачивает  к  ним  лошадь
Лев Николаевич.
Те  начинают  ругать  и  настоящую  Курносенкову,  и
выдавшую  себя  за  нее.  А  идут  обе  в  деревню  Кочаки,
где  есть  церковь,  потому  что  говеют.
—  Нехорошо,— говорит,  отъехав  немного, Лев  Ни­
колаевич,— вот  уже  и  зависть,  а  та  хотела  обмануть.
Это  понятно.  С  одной  стороны,  нужда,  с  другой — вот
это  развращение,  церковь.

—  Первое,— говорил  Лев  Николаевич,— что  бро­
сается  в  глаза  при  введении  этих  аэропланов  и  лета­
тельных  снарядов,  это  то,  что  на  народ  накладывают­
ся  новые налоги.  Это — как иллюстрация того, что при
известном  нравственном  общественном  состоянии  ни­
какое  материальное  улучшение  не  может  быть  в  поль­
зу,  а — во вред.

—  Ты  бы  не  хотела,  да  я-то  хочу,— возразил  Лев
Николаевич.— О  последствиях  не  нужно  думать.  Ког­
да  живешь  для  внешней  цели,  то  в  жизни  столько
разочарований  и  горя,  а  когда  живешь  для  внутрен­
ней  работы  совершенствования,  то  достигаешь  блага.
Но  есть  это  поползновение  думать  о  последствиях…

Между  прочим,  для  «gens  poetarum»  придумана
такая  отписка,  которая  отпечатана  посредством  шапи-
рографа  на  открытках  и  рассылается  теперь  в  ответ
на  все  стихи:  «Лев  Николаевич  прочел  ваши  стихи  и
нашел  их  очень  плохими.  Вообще  он  не  советует  вам
заниматься  этим  делом».

[Да, он понял, что поэт не будет просить оценить его стихи)))]

Что  же  оказалось?  Вернувшись,  Лев  Николаевич,
с  выражением  ужаса  на  лице,  сообщил,  что  юноша
этот  признался  ему,  что  он — шпион,  состоящий  на
службе  у  правительства  и  доносящий  властям  о  дей­
ствиях  революционных  кружков,  с  которыми  он  бли­
зок.  Нелепее  всего  то,  что  молодой  человек  ожидал  от
Толстого  одобрения  своей  деятельности,  зачем  и  при­
езжал  к  нему.  Лев  Николаевич  ответил  этому  необыч­
ному  посетителю,  что  доносить  на  своих  товарищей
он  считает  ужасным,  нехорошим  делом.

Пасха.  Лев  Николаевич  провел  день  как  всегда:
занимался до  двух  часов,  гулял  и  вечером  опять  зани­
мался.
Утром  я спросил его:
—  В  вас, Лев  Николаевич, сегодняшний день ника­
ких особенных чувств не возбуждает?
158
—  Нет,  никаких!..  Только  жалко,  что  есть  такое
суеверие:  приписывают  этому  дню  особые  значения,
звонят в  колокола…
Софья  Андреевн

—  Истинный  прогресс идет очень медленно,— гово­
рил  мне  по  этому  же  поводу  Лев  Николаевич,— пото­
му что зависит от изменения миросозерцания людей. Он
идет  поколениями.  Теперешнее  поколение  состоит,  во-
первых, из бар, из таких, с которыми совестно вот здесь
обедать, и из революционеров,  которые  ненавидят их и
хотят  уничтожить  их  насилием. Нужно, чтобы оба эти
поколения вымерли и заменились новым. Поэтому все—
в  детях,  все  зависит  от  того,  как  воспитывать  детей.

—  Да  нет,  идут  только  потому,  что  обо  мне  гово­
рят,  сделали  меня  знаменитостью.  Им  дела  нет до  то­
го,  что  во  мне.  Я  записал  сегодня,  что  такие  люди  в
животной  жизни  отдаются  исключительно  телесным
потребностям:  похоти,  аппетита.  И  в  этом  их  вся  цель.
В  человеческих  же  отношениях  они  руководствуются
тем,  что  говорят  все.  У  них  совсем  нет  способности
самостоятельного мышления.

—  Таких людей нельзя обвинять,— заговорил опять
Лев  Николаевич,— они  не  понимают  и  не  могут  по­
нять, где истинная жизнь и в  чем истинное благо.  Я  хо­
тел  написать  под  заглавием  «Нет  в  мире  виноватых»
описание  всех  этих  людей,  начиная  от  палачей  и  кон­
чая  революционерами…  Описать  и  эту  революцию…
Тема  эта  очень  меня  интересует,  и  она  заслуживает
того, чтобы  ее разработать.

—  Нет.  Не  поеду,— ответил  каким-то  особенно  ре­
шительным  тоном  Лев  Николаевич.— Я  вообще  боль­
ше  не буду ездить верхом,— прибавил он.
Я  вспомнил  вчерашнюю  поездку,  и  у  меня  сжалось
сердце:  верно,  он  чувствует,  что  стал  слишком  стар  и
верховая  езда  тяжела  ему.  Но  Лев  Николаевич  про­
молвил:
—  Это возбуждает недобрые  чувства  в людях.  Мне
говорят  это.  Вот  у  крестьян  нет  лошадей,  а  я  на  хоро­
шей  лошади  езжу.  И  офицер  вчерашний  то  же  мне
говорил.

На  террасе,  залитой  солнцем,  Л.  Андреев,  красиво
раскинувшись  в  плетеном  кресле,  говорил  о  тех  «изме­
нениях  в  философской  области»,  которые  должен  про­
извести  усовершенствованный  кинематограф.  Об  этой
мысли  Андреева  я  читал  еще  раньше,  у  посетившего
его литературного критика А.  Измайлова.  «Изменения»
должны  быть  потому,  что  благодаря  кинематографу
сознание  человека,  видящего  себя  на  экране,  раздвоя-
ется:  одно  «я»  он  чувствует  в  себе,  а  другое  свое  «я»—
на  экране.

За  обедом  заговорили  о  вегетарианстве  и  о  труд­
ности  ведения  молочного  хозяйства  для  вегетариан­
цев,  так  как возникает  необходимость убивать бычков.
—  И здесь один ответ,— сказал Лев Николаевич.—
Я  иду, давлю муравьев, я не могу предотвратить этого.
Но  не  нужно  умышленно  убивать,  а  если  неумышлен­
но,  то  ничего  не  сделаешь.  Главное,  помнить,  что
жизнь  в  стремлении  к  идеалу,  а  воплотить  его  нельзя.

—  Ох,  нет!  Стараешься  только  одно:  удержать­
ся,  чтобы  не  желать  ее.  Главное,  надо  помнить,  что
ты  должен  делать  дело,  порученное  тебе.  И  как  ра­
ботник  смотрит  за  лопатой,  чтобы  она  была  остра,
так  и  ты  должен  смотреть  за  собой.  И  это  всегда
можно.  Хотя  бы  и  маразм  был,  можно  и  в  маразме
так жить.

52  Толстой,  выполняя  просьбу  А.  П.  Тишковой,  передал  кор­
респонденту  газеты  «Русское  слово»  С.  П.  Спиро  ее  письмо  на  42
страницах  со  своей  сопроводительной  запиской.  Письма  не  были
опубликованы,  но  Тишковой  редакция  выслала  80  рублей.  См.
т.  81,  письмо  №  336.

—  Цензура  временно  удерживает  слово  и  людей
в  известных  границах,  а  потом  накопившаяся  сила
прорывает  ее-  Но  правительство  достигает  своей  цели:
для  него — «aprиs  nous  le  deluge» *.  В  сущности  за­
прещение  писателя  увеличивает  его  значение.  Так  это
видно  на  Герцене.  Если  б  он  жил  в  России,  то,  весьма
вероятно,  сделался  бы  просто  писакой,  вроде  Андрее­
ва.  Писал  бы с утра до ночи.

—  Нет,— возразил  Толстой  с  добродушным  ви­
дом,— я  раньше  курил,  а  потом  бросил  и  совершенно
не  понимаю,  как  могут  люди  брать  в  рот  эту  гадость.

Конечно,  это  было  чисто  внешнее  любопытство.
И  прав  Лев  Николаевич,  что  он  не  придает  никакого
значения такому вниманию к нему. Я уверен, что поло­
вина,  если  не  больше,  из  этих людей  не  прочла  ничего
из  писаний  Толстого.  Это  вроде  одной  бабы  в  вагоне,
которая  ехала  вместе  с  нами,  в  соседнем  отделении.
Она  видела,  что  все  смотрят  на  Толстого,  и,  решив, ве­
роятно,  что  так  всем  нужно  делать  и  что  это  признак
хорошего тона,  поднялась  на  скамью  позади  Льва  Ни­
колаевича,  оперлась  руками  о  перегородку,  положила
на  них  голову  и  мутными,  сонными  глазами  меланхо­
лически  смотрела  на  лысину  Льва  Николаевича  всю
дорогу.  О  чем  она думала?

Мы  прошли  сначала  в  комнату  первого  и  второго
классов.  Публика,  узнавшая  Толстого,  не  отходила
от двери этой комнаты, ожидая,  когда Толстой выйдет.
Набралось  много  народу,  в  том  числе  крестьян.
Я  спросил  у одного  парня,  молча  и  сосредоточенно
глядевшего на дверь,  за  которой  был Лев Николаевич:
—  Вы читали что-нибудь из  его сочинений?
—  Нет.
—  Значит,  вам только говорили о нем?
—  Кто говорил?  Нет, ничего не говорили.
—  А вы знаете, кто это?
197
—  Не знаю.
Я уже не стал спрашивать, зачем же он стоит.

Вечером  Лев  Николаевич  читал  вслух  отрывок  из
рассказа  Семенова  «У  пропасти».  Потом  он  начал,  а
кончила  Татьяна  Львовна  рассказ  тоже  Семенова
«Алексей  заводчик».  И  то  и  другое  восхищало  Льва
Николаевича 6.
—  Так  вся  крестьянская  жизнь  встает,— говорил
он,— и,  знаете,  так — снизу.  Мы  все  видим  ее  сверху,
а здесь она  встает снизу.

Утром  Лев  Николаевич  читал  Ла  Боэти  «Добро­
вольное рабство» в  подлиннике.
—  Писатель  шестнадцатого  века,  а  такой  анар­
хист,— произнес  Лев  Николаевич  и  прочел  из  преди­
словия страницы о покорении Киром Лидии,  а затем —
мысль,  которую  он  выписал  себе  в  книжку,  о  том,  что
история  (то  есть  наука  истории)  скрывает  правду.
—  Как  это  верно! — воскликнул  Лев  Николаевич.

Одна  почитательница  Льва  Николаевича  в  Шве­
ции,  узнав,  что  он  намерен  будто  бы  приехать  на  кон­
гресс  мира  в  Стокгольм п,  предлагает  ему  гостепри­
имство:  предоставляет  роскошные  комнаты  и  ему,  и
г-же  графине,  и  г-ну  секретарю,  и  г-ну  доктору.  Лев
Николаевич  благодарил  и  сообщил,  что  на  конгресс
он не поедет.
Чертков  верно  определил  этот  конгресс  как  пик­
ник.

—  Хочу пойти отдохнуть. Думаю,  что следует толь­
ко  тогда  работать,  когда  угодно  богу.  Все  стараешься
перестать  думать,  что  надо  что-то  сказать,  что  это
кому-то  будет  нужно.  Нужно  жить  по  воле  божьей,  не
думать  о  последствиях…  Вы  помните,  я  говорил,  что
если  думаешь  о  последствиях,  то  наверное  занят  лич­
ным делом,  а  если не думаешь, то общим. Вот так надо
жить,  делая  общее  дело.  Так  птичка  живет,  травка…
Их дело, несомненно, общее.

[Может, это и есть высшее состояние бытия]

—  Вот,  значит,  есть  же  на  земном  шаре такая  точ­
ка,  где  слова  «тесть  Михаила  Сергеевича  Сухотина»
производят  такое  впечатление!  А  «граф  Лев  Никола­
евич  Толстой»  действия  не  оказывает.  Ведь  подумать
только!  Всемирная  известность, там  все эти  —  Параг­
212
вай,  Уругвай…  А  вот  здесь  это  ничего  не  значит,  а
«тесть  Михаила  Сергеевича»  —  значит…

Утром  присутствовал  на  приеме  доктора  в  больни­
це.  Решил,  что  медицина  —  суеверие.  Признал  толь­
ко  необходимость  помощи  бабе,  которой  надо  было
забинтовать обожженную руку.
НЕ ТОЛСТОЙЁЁЁ!!!!

Страх  смерти  —  это  суеверие.  Спросите  меня,  вось­
мидесятилетнего  старика.  Нужно  удерживать  себя,
чтобы  не  желать  смерти.  Смерть  —  не  зло,  а  одно  из
необходимых  условий  жизни.  И  вообще  зла  нет.  Го­
ворят,  что  туберкулез  —  зло;  но  туберкулез  не  зло,
а  туберкулез.  Все  зависит  от  отношения  к  вещам.
Злые  поступки?  Ну,  предположим,  что я  скажу недоб­
рое.  А  завтра  раскаюсь  и  уже  этого  не  сделаю  —
зло опять переходит в добро.

Лев  Николаевич  спрашивал,  какие  ему  материалы
взять,  чтобы  изобразить  в  статье  о  самоубийстве
безумие  современной  жизни.  Мы  ему  назвали:  газеты,
декадентскую литературу,  мясную выставку, «Шантек­
лера»  и  пр.

—  Он  меня даже огорошил  сначала.  Говорит:  если
нужно соблюдать целомудрие, то для чего же нам этот
предмет?  Но я как всегда  говорил, так  и теперь скажу,
что  жизнь  не  в  достижении  идеала,  а  в  стремлении
к  нему  и  в  борьбе  с  препятствиями,  которые  ставит
тело. Истинные благо и добродетель — в воздержании.

[здесь пришёл ИТОГ]

За  завтраком  Лев  Николаевич  рассказывал,  как он
был у деревенской знахарки — «бабки».
—  Меня  поразили  в  ней  глупость  и  самоуверен­
ность.  Серьезно!  Свидание  с  ней  было  для  меня  под­
тверждением  той  истины,  что  успех  достигается  глу­
219
постью и наглостью. Это — не парадокс. Еще раз я убе­
дился  в этом.
—  А  как  же  вы  объясняете  ваш  успех? — при  об­
щем  смехе спросил сидевший рядом Чертков.
Лев Николаевич засмеялся.
—  У  меня  нет  успеха,— сказал  он,— это  недоразу­
мение!..

[я постараюсь избежать этого недоразумения))))]

О  женщине  потом  Лев  Николаевич  говорил  мне:
она — замужняя  и полюбила другого. Лев  Николаевич
говорил  ей,  что  за  другим  может  последовать  третий
и  т.  д

—  Я  ничего  не  читаю!— ответил  Трубецкой,  не  по­
стеснявшись  присутствием  самого  Толстого  и  точно
обидевшись,  что  его  не хотят  понять и запомнить о  нем
такой  простой  вещи,  как то,  что  он  «ничего  не  читает».
Он  говорит,  что он  таким  образом  охраняет свобод­
ный  рост  и  развитие  своей  творческой  индивидуаль­
ности.

—  Нужно  просто  делать! — говорит  Трубецкой.
Говорит,  что  творчество  художника  должно  быть
свободным.  Учить  мастерству  нельзя.  Учитель  может
только  передать  ученику  свои  приемы,  между  тем  та­
лантливый  художник  должен  сам  вырабатывать  свои.

А эти  Пречистенские
курсы…  (Лев  Николаевич  имел  в  виду  рабочую  моло­
дежь  с  Пречистенских курсов в Москве, бывшую у него
недавно5.— В.  Б .).  Я  им  говорю:  отделите  в  литерату­
ре  все  написанное  за  последние  шестьдесят  лет  и  не
читайте  этого — это  такая  путаница!..  Я  нарочно  ска­
зал  шестьдесят  лет,  чтобы  и  себя  тоже  захватить…
А  читайте  все  написанное  прежде.  И  вам  то  же  сове­
тую,  молодые  люди,— обратился  он  к  нам.

Последний говорил о бесполезности  прививки.
—  Нечего стараться  избавиться от смерти, все рав­
но умрешь.
—  Да  не  все  хотят  умирать,— возразили  ему.
—  И  напрасно.

—  Я  хотел  представить,— особенно  на  это  я  не  хо­
тел  налегать,— что  в  отчаянии  он  хочет  сначала  за­
быться  удовлетворением  половой  похоти,  а  когда  жена
его оттолкнула, то папироской 10…

Отрывок,  читавшийся  Львом  Николаевичем,  был
посвящен объяснению безумия жизни современного об­
щества.  Лев  Николаевич  брал  изречение  Паскаля  о
том,  что  сон  отличается  от  действительности  непосле­
довательностью  совершающихся  в  нем  явлений,  что
если  бы  явления  во  сне  были  последовательны,  то тог­
да  мы  не  знали  бы,  что  сон  и  что  действительность 14.
Он  добавлял  к  этому,  что,  кроме  того,  во  сне  человек,
совершая  безнравственные  поступки,  не  сознает  без­
нравственности  их  и  своей  ответственности  за  них.
В  подобном  состоянии  сна  находятся  современные
люди, жизнь  которых  безумна.

—  Нет,  напротив!  В  самом  деле,— говорил  он  мне
и  Н.  Н.  Ге,— я  никак не могу привыкнуть к мысли, что
я  старик.  И  это  даже  научает  смирению.  Удивляешь­
**  безумие  или  глупость  (лат.).
267
ся,  почему  с  тобой  говорят  с  таким  уважением,  тог­
да  как ты мальчишка,— ну просто мальчишка!  Вот ка­
ким  был, таким  и остался!..

Я  начинаю рассказывать о  просьбе  Софьи Андреев­
ны вернуть рукописи. Владимир  Григорьевич — в силь­
ном  возбуждении.
—  Что  же,— спрашивает  он,  уставившись  на  меня
своими  большими,  белыми,  возбужденно  бегающими
глазами,— ты  ей  так  сейчас  и  выложил,  где  находятся
дневники?!
При этих  слонах  Владимир  Григорьевич,  совершен­
но  неожиданно  для  меня,  делает  страшную  гримасу
и высовывает мне язык.
Я  гляжу  на  Черткова  и  страдаю  внутренне  от  того
нелепого  положения, в  которое меня ставят,  и  не знаю:
меня ли это  унижает,  или  мне  надо  жалеть этого  чело­
века  за  то  унижение,  которому  он  себя  подвергает.
Я  соображаю,  однако,  что  Чертков  хочет  посмеяться
над  проявленной  мною  якобы  беспомощностью,  когда-
де  на  меня  насела  в  экипаже  Софья  Андреевна.  Он,
должно  быть,  заметил  то  волнение,  в  котором  я  нахо­
дился,  и  раздражился,  поняв,  что  я  сочувствую  Софье
Андреевне  и  жалею ее.
Собравшись  с  силами,  я  игнорирую  выходку  Вла:
димира  Григорьевича и отвечаю ему:
—  Нет, я  не мог ей ничего сказать, потому что  я сам
не знаю,  где дневники!
—  Ах,  вот  это  прекрасно! — восклицает  Чертков  и
280
суетливо  поднимается  с  места.— Так  ты  иди,  пожа­
луйста!..  (Он  отворяет  передо  мной  дверь  из  комнаты
в  коридор.)  Там  пьют  чай…  Ты,  наверное,  проголодал­
ся… А мы здесь поговорим!..
Дверь  захлопывается  за  мной,  щелкает  задвижка
замка.  Я  выхожу,  ошеломленный  тем  приемом,  какой
мне  оказали,  в  коридор.  Владимир  Григорьевич  и
Алеша  Сергеенко совещаются.
Позже  я  узнаю,  что  дневники  решено  не  возвра­
щать.

[они не понимали, с кем разговаривают… это был БОЛЬШЕ чем секретарь]

[ключевое письмо, описывающее все их отношения НИЖЕ]

В  Ясной — настроение  тревожное.  Софья  Андреев­
на  категорически  требует  себе  дневники  Льва  Нико­
лаевича  за  последние  десять лет,  находящиеся  у  Черт­
кова,— под  угрозой,  в  противном  случае,  отравиться
или утопиться и т.  п.
Лев  Николаевич  мучается  с  ней,  но  переносит  это
большое  испытание  очень  хорошо.  Он  готов  на  все
уступки,  чтобы  успокоить  жену.  Разумеется,  общий
мир  и  согласие для  него  бесконечно  важнее,  чем  какие
бы  то  ни  было  бумаги.
Сегодня  им  написано  следующее  письмо  на  имя
Софьи Андреевны:
«1)  Теперешний  дневник  никому  не  отдам,  буду
держать у  себя.
2)  Старые дневники  возьму у  Черткова  и  буду  хра­
нить сам,  вероятно, в  банке.
3)  Если  ^ебя  тревожит  мысль  о  том,  что  моими
дневниками,  теми  местами,  в  которых  я  пишу под  впе­
чатлением  минуты  о  наших  разногласиях  и  столкнове­
ниях,  что  этими  местами  могут  воспользоваться  недо­
брожелательные тебе  будущие биографы, то, не говоря
о  том,  что  такие  выражения  временных  чувств  как  в
моих, так и  в твоих дневниках никак не могут дать вер-^
ного  понятия  о  наших  настоящих  отношениях,— если’
ты  боишься  этого,  то  я  рад случаю  выразить  в  дневни­
ке  или  просто  как  бы  в  этом  письме  мое  отношение
к тебе  и мою оценку твоей  жизни.
Мое  отношение  к тебе  и  моя оценка  тебя  такие: как
я  смолоду  любил  тебя,  так  я,  не  переставая,  несмотря
на  разные  причины охлаждения,  любил  и люблю тебя.
281
Причины  охлаждения  эти  были…  во-первых,  всё  боль­
шее  и  большее  удаление  мое  от  интересов  мирской
жизни  и мое отвращение к ним, тогда  как ты  не хотела
и  не  могла  расстаться,  не  имея  в душе тех основ,  кото­
рые  привели  меня  к  моим  убеждениям,  что очень есте­
ственно  и  в  чем  я  не  упрекаю  тебя.  Это  во-первых.
Во-вторых  (прости  меня,  если  то,  что  я  скажу,  будет
неприятно тебе,  но то, что теперь между нами происхо­
дит, так важно,  что  надо  не бояться  высказывать и  вы­
слушивать всю правду), во-вторых, характер твой в по­
следние годы  все  больше и  больше становился  раздра­
жительным,  деспотичным  и  несдержанным.  Проявле­
ния  этих  черт  характера  не  могли  не  охлаждать — не
самое  чувство,  а  выражение  его.  Это  во-вторых.
В-третьих.  Главная  причина  была  роковая  та,  в  кото­
рой одинаково  не  виноваты  ни  я,  ни  ты,— это  наше со­
вершенно  противуположное  понимание  смысла  и  цели
жизни.  Все  в  наших  пониманиях  жизни  было  прямо
противуположно: и образ  жизни,  и отношение к людям,
и средства  к жизни — собственность, которую я считал
грехом,  а  ты — необходимым  условием  жизни.  Я  в об­
разе  жизни,  чтобы  не  расставаться  с  тобой,  подчинял­
ся  тяжелым  для  меня  условиям  жизни,  ты  же  прини­
мала  это  за  уступки  твоим  взглядам,  и  недоразумение
между  нами  росло  все  больше  и  больше.  Были  и  еще
другие  причины  охлаждения,  виною  которых  были  мы
оба,  но  я  не стану  говорить  про  них  потому,  что  они  не
идут к делу. Дело в том, что я, несмотря на все бывшие
недоразумения,  не  переставал  любить  и  ценить  тебя.
Оценка  же  моя твоей  жизни  со  мной  такая:  я,  раз­
вратный,  глубоко  порочный  в  половом  отношении  че­
ловек,  уже  не  первой  молодости,  женился  на  тебе,  чи­
стой,  хорошей,  умной  18-летней  девушке,  и,  несмотря
на  это  мое  грязное,  порочное  прошедшее,  ты  почти  50
лет  жила  со  мной,  любя  меня,  трудовой,  тяжелой
жизнью,  рожая,  кормя,  воспитывая, ухаживая  за  деть­
ми  и  за  мною, не поддаваясь тем  искушениям,  которые
могли  так  легко  захватить  всякую  женщину  в  твоем
положении,  сильную,  здоровую,  красивую.  Но  ты  про­
жила  так,  что  я  ни  в  чем  не  имею  упрекнуть  тебя.  За
то  же,  что  ты  не  пошла  за  мной  в  моем  исключитель­
ном  духовном  движении,  я  не  могу  упрекать  тебя  и  не
упрекаю,  потому  что  духовная  жизнь  каждого  челове­
282
ка  есть  тайна  этого  человека  с  богом,  и  требовать  от
него  другим  людям  ничего  нельзя.  И  если  я  требовал
от тебя, то я  ошибался и виноват в этом.
Так  еот  верное  описание  моего  отношения  к  тебе  и
моя  оценка  тебя.  А  то,  что  может  попасться  в  дневни­
ках  (я  знаю  только,  ничего  резкого  и  такого,  что  бы
было  противно  тому,  что  сейчас  пишу,  там  не  най­
дется).
Так  это  3)  о  том,  что  может  и  не  должно  трево­
жить тебя о дневниках.
4)  Это  то,  что  если  в  данную  минуту  тебе  тяжелы
мои  отношения  с  Чертковым,  то  я  готов  не  видаться
с  ним,  хотя  скажу,  что  это  мне  не  столько  для  меня
неприятно,  сколько  для  него,  зная,  как  это  будет  тя­
жело для него.  Но если ты  хочешь, я сделаю.
Теперь  5)  то,  что  если  ты  не  примешь  этих  моих
условий  доброй,  мирной  жизни,  то  я  беру  назад  свое
обещание  не  уезжать  от  тебя.  Я  уеду.  Уеду,  наверное,
не  к  Черткову.  Даже  поставлю непременным  условием
то, чтобы он  не приезжал  жить около меня,  но уеду не­
пременно,  потому  что  дальше так  жить,  как  мы  живем
теперь,  невозможно.
Я  бы  мог  продолжать  жить так, если  бы  я  мог  спо­
койно  переносить  твои  страдания,  но  я  не  могу.  Вчера
ты  ушла  взволнованная,  страдающая.  Я  хотел  спать
лечь, но стал  не то что думать,  а  чувствовать тебя,  и  не
спал  и  слушал  до  часу,  до  двух — и  опять  просыпался
и слушал  и  во  сне…  видел тебя.
Подумай  спокойно,  милый  друг,  послушай  своего
сердца,  почувствуй,  и ты «решишь все,  как должно.  Про
себя  же  скажу,  что  я  с  своей  стороны  решил  все  так,
что  иначе  не  могу,  не  могу.  Перестань,  голубушка,  му­
чить  не других,  а  себя,  себя  потому,  что  ты  страдаешь
в сто раз  больше всех.  Вот  и все.
Л ев  Толстой
14  июля  утро.
1910.

—  Я  не  могу  выражать  сочувствия  обществу,  ко­
торое  организует  гимнастику:  гимнастика — занятие,
пригодное  только  богатым  классам,  освобождающее
их  от  обязательной,  нужной  для  всякого,  настоящей
работы.

— У  нас  сейчас все спокойно, — продолжал,  помол­
чав,  Лев  Николаевич. — Я  понял  недавно,  как  важно
в  моем  положении, теперешнем,  неделание! То есть ни­
чего  не  делать,  ничего  не  предпринимать.  На  все  вы­
зовы,  какие  бывают  или  какие  могут  быть,  отвечать
молчанием.  Молчание — это  такая  сила!  Я  на  себе это
испытал.  Влагаешь  в  него  (в  противника. — В .  Б.)  са­
мые сильные доводы,  и вдруг оказывается, что он вовсе
ничего…  то  есть  тот,  кто  молчит:  представляешь  себе,
что  он  собирает  все  самые  веские  возражения,  а  он —
совсем  ничего…  На  меня  по  крайней  мере  молчание
всегда  так действовало…  И просто  нужно дойти  до та­
кого  состояния,  чтобы,  как  говорит  евангелие,  любить
ненавидящих  вас,  любить  врагов  своих…  А  я  еще  да­
леко не дошел до этого…

[Молчание]

— Да  как  же,  как  же!  Я  столько  за  это  время  пе­
редумал!..  Но  я  далек  еще  от  того,  чтобы  поступать
в  моем  положении  по-францисковски.  Знаете,  как  он
говорит?  Запиши,  что  если  изучить  все  языки  и  т.  д.,
то  нет  в  этом  радости  совершенной,  а  радость  совер­
шенная  в  том,  чтобы  когда  тебя  обругают  и  выгонят
вон,  смириться  и  сказать  себе,  что  это  так  и  нужно,  и
никого  не  ненавидеть.  И  до  такого  состояния  мне  еще
очень, очень далеко!..

Я  как  раз  перед  этим  указал  ему  нижеследующую
мысль  из  книжки  «Самоотречение»,  которую  И.  И.
Горбунов  пометил  «трудной»,  и  спрашивал,  верно  ли
я  ее  понял:  «Если  человек  понимает  свое  назначение,
но  не  отрекается  от  своей  личности,  то  он  подобен  че­
ловеку,  которому  даны  внутренние  ключи  без  внеш­
них».

Вот  мысль  французского  философа,  в  переводе
Льва  Николаевича,  которая так тронула его:
«Своя  воля  никогда  не  удовлетворяет,  хотя  бы  и
исполнились  все  ее  требования.  Но  стоит  только  отка­
заться  от  нее — от  своей  воли,  и  тотчас  же  испытыва­
ешь полное удовлетворение- Живя для  своей  воли, все­
гда  недоволен;  отрекшись  от нее,  нельзя  не  быть впол­
не  довольным.  Единственная  истинная  добродетель —
это  ненависть  к  себе,  потому  что  всякий  человек  до­
стоин  ненависти  своей  похотливостью.  Ненавидя  же
себя,  человек  ищет  существо,  достойное  любви.  Но
так как мы не можем любить ничего вне нас, то мы вы­
нуждены  любить  существо,  которое  было  бы  в  нас,  но
не было бы нами, и таким  существом может быть толь­
ко  одно — всемирное  существо.  Царство  божие  в  нас
(Лк.  XVII, 21);  всемирное  благо в нас, но оно не мы» 4

—  Н-не  знаю! — нерешительно  восклицает  Тол­
стой.— Восхищаюсь  вами,  вашей  осторожностью,  с  ко­
торой  вы  относитесь  к декадентству,— восхищаюсь,  но
сам  не  имею  ее.  Искусство  всегда  служило  богатым
классам.  Возможно,  что  начинается  новое  искусство,
без  подлаживания  господам,  но  пока  ничего  не  выхо­
дит…

Говорили  о  музыке.
Лев  Николаевич:
—  Настоящее  искусство  должно  быть всем  доступ­
но.  Теперешнее  искусство  только  для  развращенных
классов,  для  нас.  Как я  ни  люблю  Шопена,  а  я думаю,
что  Шопен  не  останется  жив,  умрет  для  будущего  ис­
кусства…  Настоящего искусства еще нет.

По  при­
ходе  начальник  отряда  собрал  взводных,  унтер-офице­
ров  и  приказал  им  следить,  чтобы  никто  из  солдат  не
смел  ходить  к  Толстому.  «Это  враг  правительства  и
православия».

Лев Николаевич рассказывал  за  обедом:
—  Я  наблюдал  муравьев.  Они  ползли  по  дереву —
вверх  и  вниз.  Я  не  знаю,  что  они  могли  там  брать?  Но
только  у  тех,  которые  ползут  вверх,  брюшко  малень­
кое,  обыкновенное,  а  у  тех,  которые  спускаются,  тол­
стое,  тяжелое.  Видимо,  они  набирали  что-то  внутрь  се­
бя.  И  так  он  ползет,  только  свою  дорожку  знает.  По
дереву — неровности,  наросты,  он  их обходит  и  ползет
дальше…  На  старости  мне  как-то  особенно  удивитель­
но,  когда  я  так  смотрю  на  муравьев, на  деревья.  И  что
перед  этим  значат  вое  аэропланы!  Так  это  все  грубо,
аляповато!..

Лев  Николаевич  говорил  то,  что  он  ответил  Хирья-
кову:  что  ему  гораздо  понятнее  дикарь,  убивающий  и
поедающий  своего  врага,  чем  правительство,  которое
запирает  людей  в  одиночное  заключение  и  наряду
с этим  вводит  в  тюрьмах  электрическое  освещение,  те­
лефон,  асфальтовые  полы  и  пр.,— все  произведения
разумной  человеческой деятельности.

Был  в  Ясной  Поляне,  чтобы  собрать  и  послать  по
присланным  мне из  Кочетов  адресам  книги. Живет там
теперь только  Варвара  Михайловна  Феокритова.  Дол­
го  мы  разговаривали  с  ней  о  трагедии  яснополянского
дома.  Слушал  ее дневник  за  последнее время.  Он  име­
ет  свои  специфические недостатки  (как  женский  днев­
ник),  но  несомненно,  что  впоследствии  это  будет  один
из  самых  ценных  документов  для  воссоздания  обста­
новки,  в  которой  жил Толстой 2.

—  Если  бы  я  имел  такую  жену,  как  вы,  я  застре­
лился бы…
А в другой раз  сказал ей самой:
—  Я  мог  бы,  если  бы  захотел,  много  напакостить
вам  и  вашей  семье,  но  я  этого  не  сделал!..
Не знаю,  насколько точно передала слова Черткова
Софья  Андреевна *,  но  что  с  ней  как  с  больной  и  по­
жилой  женщиной  следовало  бы  иной  раз  обращаться
деликатнее,  чем  это  делают  Чертков  или  Александра
Львовна,  это  для  меня  ясно 3.  И  я  часто  удивляюсь,
как  они  не  замечают,  что  свой  гнев  и  свое  раздраже­
ние,  вызванные  столкновениями  с  ними,  Софья  Ан­
дреевна  неминуемо срывает на  ни в чем  не повинном  и
стоящем  вне борьбы Льве Николаевиче.
И  Владимир  Григорьевич  и  Александра  Львовна
страдают  какой-то  слепотой  в  этом  отношении.  У  пер­
*  Впоследствии  я  убедился,  что  она  совершенно  правильно
передавала  эти  слова.
322
вого  из  них  цель — уничтожить  морально  жену  Тол­
стого  и  получить  в  свое  распоряжение  все  его  рукопи­
си.  Вторая  либо  в  заговоре  с  ним,  либо  по-женски  не­
навидит  мать  и  отдается  борьбе  с  ней  как  своего  рода
спорту.  И  то и другое не делает ей чести.  Варвара Ми­
хайловна,  притворяясь  одинаково  преданной  матери  и
дочери, передает последней все неловкие,  истерические
словечки  Софьи  Андреевны  и  тем  подстрекает  ее  к
дальнейшим  «воинственным»  действиям.  Гольденвей­
зер и Сергеенко помогают Черткову…

Клечковского  поразила  та  атмосфера  ненависти  и
злобы,  которой  был  окружен  на  старости  лет  так  ну­
ждавшийся в  покое великий Толстой. И,  столкнувшись
с  ней  невольно,  он  был  потрясен.  Неожиданное  от­
крытие вселило  в  него  горькую обиду и самый искрен­
ний,  естественный  у  любящего  человека  страх  за  Тол­
стого.
324
А  в  Ясной  Поляне  и  в  Телятинках  еще  долгое
время по его отъезде говорили о нем с снисходительно­
презрительными улыбками:
—  Он — странный!..

—  Ничего,— сказал  Лев  Николаевич  и  улыбнул­
ся.— Как  хорошо  жить  в  настоящем!..  Помнить  толь­
ко  о  том,  что  должен  сделать  в  настоящую  минуту.
Перестать думать о будущем.

—  Я  даже  хочу  совсем  игры  оставить  поэтому,—
продолжал Лев  Николаевич.
—  Какие игры?
—  Карты,  шахматы…
—  Почему?
—  Потому,  что  в  них  тоже  присутствует  забота
о  будущем:  как пойдет игра…
—  Но  ведь  это  заглядывание  в  такое  недалекое
будущее:  почти один  момент.
—  Это  воспитывает  хорошо.  Отучает  от  привычки
заботиться  о будущем. Очень хорошее воспитание. Это
я и вам рекомендую.

—  У  меня  есть  такое отношение  к  письмам:  всегда
ждешь  почты  со  страшным  нетерпением,— сознался  я.
—  Вот,  вот,  это  самое!  И  газеты  также…  Вот  над
этим  нужно  работать.  Ну,  да  вы  еще  человек  моло­
дой!..
—  А  Белинький,  Лев  Николаевич,  чтобы  отучить
себя  от  такого  нетерпения,  делает  так:  получивши
письмо,  оставляет  его  лежать  нераспечатанным  до
следующего  дня,  и  только  на  следующий  день  распе­
чатывает.

—  Помогай  вам  бог  удержаться,— говорил  он  о
намерении  Николаева  не  отдавать  детей  ни  в  какие
школы.— Вот  вы  говорите,  что  соединяете  в  своем
представлении  школы,  лечебницы,  тюрьмы…  Прибавь­
те  сюда  еще  литературу,  философию,  все  это  ни  к  че­
му!

Лев  Николаевич  прочел  мысль  Плутарха:
«Вы  спрашиваете  меня,  на  каком  основании  Пи­
фагор  воздерживался  от  употребления  мяса  живот­
ных?  Я,  с  своей  стороны,  не  понимаю,  какого  рода
чувство,  мысль  или  причина  руководила  тем  челове­
ком,  который  впервые  решился  осквернить  свой  рот
кровью  и  позволил  своим  губам  прикоснуться  к  мясу
убитого  существа.  Я  удивляюсь  тому,  кто  допустил  на
своем  столе  искаженные  формы  мертвых  тел  и  потре­
бовал для  своего ежедневного  питания то,  что  еще так
недавно  представляло  собою  существа,  одаренные
движением,  пониманием  и голосом» 16.

—  Да  как  же,  в  связи!..  Вот  у  Софьи  Андреевны
боязнь  лишиться  моего  расположения…  Мои  писания,
рукописи вызывают соревнование из-за обладания  ими.
Так  что  имеешь  простое,  естественное  общение  только
с  самыми  близкими  людьми…  И  Саша  попала  в  ту же
колею…  Я  очень  хотел  бы  быть,  как  Александр  Петро­
вич:  скитаться,  и чтобы добрые люди  поили  и  кормили
на  старости  лет…  А  это  исключительное  положение
ужасно тягостно!
—  Сами  виноваты,  Лев  Николаевич,  зачем  так
много написали?
—  Вот,  вот,  вот! — смеясь,  подхватил  он.— Моя ви­
на,  я  виноват!..  Так  же  виноват,  как  то,  что  народил
детей,  и  дети  глупые  и  делают  мне  неприятности,  и  я
виноват!..

Я  сидел  в  кресле,  по  другую  сторону  письменного
стола,  напротив Александры Львовны, и молча слушал
все  и  наблюдал.  И  думал,  что  вот  из  своей  спальни,
которая  рядом,  слушает  все,  лежа  в  постели,  может
быть  разбуженный  криками  от  сна,  которым  он  успел
349
уже  забыться,  великий  Толстой.  Около  него — эти
бабьи  сцены.  Мало  того,  что  около  него:  из-за  него.
Какая  нелепость!..

—  Напротив,— возразил  Лев  Николаевич,  приос­
тановившись  в  дверях,— вот  если  он  целый  день  про­
работает  да  придет  домой  и  всю  ночь  пропишет,  так
увлечется,— вот  тогда  он  настоящий  художник!..

Компетентные  люди
советуют  ей по-разному.  Лев  Николаевич  посоветовал:
так  как  признается,  что  текст  нецензурен,  то  напеча­
тать весь том точками32

Кнут  Гамсун…  Что такое этот  Кнут  Гамсун?  Я  его  сов­
сем  не  знаю.  Сельма  Лагерлеф…  Не  знаю.  Норвеж­
ская?  Ага!  А  Марка Аврелия  все-таки  нет!..  Прямо все
это  надо  прочесть,  надо  прочесть…  Сколько  здесь!

К вечернему чаю Лев Николаевич долго не выходил.
Оказывается,  читал  рассказ  Мопассана  «В  семье».
Когда  пришел, передал его содержание и очень хвалил.
—  Я  так  гадко  рассказал,— говорил  он.— Особен­
но  хорошо  изображена  здесь  эта  пошлость  жизни…
Буду  читать  Мопассана.  Мне  предстоит  большое  на­
слаждение.

—  Прекрасная  картина,— сказал  Лев  Николае­
вич.— Странно,  как  мы  долго  с  ним  (художником.—
В.  Б .)  не виделись.  Да этого и не нужно.
Лев  Николаевич,  очевидно,  хотел  сказать,  что  он
испытывает такого рода духовную близость с Орловым,
при  наличии  которой  не  нужны  и  личные  свидания.

Лев Николаевич сказал:
—  К ак  важно,  что  сначала  вегетарианство  прини­
мается  на  религиозной  основе,  а  потом  и  обосновыва­
ется  научно.  Наука  только  тогда  сдается,  когда  уже
нельзя  иначе.  Так  и  в  других  вопросах.  Например,  це­
ломудрие.  Наука  доказывает тоже,  что  иначе места  на
земле не хватило  бы.

Из  разговора  за  чаем  отмечу слова  Льва  Николае­
вича  по  поводу португальской  революции.
—  Нужна революция, чтобы уничтожилась эта глу­
пость,  чтоб  сидел  какой-то  король,  без  всякой  надоб­
ности!..

—  Так  вот  вы  какие  дела  предпринимаете!..  Кла­
няйтесь  вашей  матушке.  Скажите, чтобы  она  не  серди­
лась  на  меня,  что я  вас  ни  к  чему  не  подговариваю,  не
наставляю.  Тут  вот  именно,— как  она  говорит,  что  у
вас  свой  ум  есть,— нужен  свой  царь  в  голове.  Скажи­
те, что человек только тогда и может добиться  счастья,
когда  он  следует  своему  непреодолимому  душевному
желанию…  В  этом  вопросе  особенно  нужно  следить,
чтобы  не  было  этого  чувства,— не  чувства,  а  сообра­
жения о том, что скажут другие. Нужно быть в высшей
степени  осторожным.  Не  думайте,  что  скажут  другие:
Чертков,  или  Толстой,  или  Белинький.  Или  Софья
Андреевна:  все  говорит,  говорит,  а  как до дела  дошло,
так  на  попятный.  И  напротив,  если  делается  по  не­
преодолимому душевному желанию, то всякий миг, как
вы  вспомните  об  этом,  вам  будет  только  радостно.

Как трогательно  выразились в этом  письме  настоя­
щие,  не  заходящие  далеко  пожелания  Льва  Николае­
вича:  деревня  и  «хотя  бы  самая  маленькая,  но  отдель­
ная  и теплая хата»!..

Несмотря  на  то,  что  известие  не  было  севершенно
неожиданным,  оно  глубоко-глубоко  и  радостно  потря­
сало  и  волновало.  Слишком  тяжело  было  Льву  Нико­
лаевичу  жить  среди  семейных  дрязг,  среди  ожесточен­
ной борьбы  между  близкими  за  влияние и за  рукописи
и  притом  с  постоянным  мучительным  сознанием  несо­
ответствия  его  внешнего  положения  с  исповедуемыми
им  взглядами  о  любви  к  трудовому  народу,  о  равен­
стве,  простоте,  об  отказе  от  роскоши  и  привилегий.

Кроме  всего  другого,  я  не  могу  более  жить  в  тех
условиях  роскоши,  в  которых  жил,  и  делаю  то,  что
обыкновенно  делают  старики  моего  возраста:  уходят
из  мирской  жизни,  чтобы  жить  в  уединении  и  тиши
последние дни  своей жизни.

Благодарю  тебя  за  твою  честную  48-летнюю  жизнь  со
мной  и  прошу  простить  меня  во всем,  чем  я  был  вино­
ват  перед тобой,  так же  как  и  я  от всей души  прощаю,
тебя  во  всем  том,  чем  ты  могла  быть  виновата  передо
мной


11.10.2019

CC0 1.0 Universal (CC0 1.0)
Всё, что опубликовано на этом сайте, передано в общественное достояние в момент публикации. Автор, отказавшийся от всех авторских прав, ПРОСИТ ни в каком виде не распространять и не продвигать то, что вы можете здесь прочитать. Автор, отказавшийся от всех авторских прав, ПРОСИТ не ассоциировать то, что вы можете здесь прочитать, ни с чем.