Вы думаете, что я вам  без  спора
подставлю свой лоб… но мы бросим жребий!.. и тогда… тогда…  что,  если
его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И не  мудрено:
она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более  постоянства,
чем на земле.
     Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне  самому
порядочно уж скучно. Я – как человек, зевающий  на  бале,  который  не  едет
спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова… прощайте!..

<…>

– Отчего вы так печальны, доктор? – сказал я ему. – Разве вы сто раз не
провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня
желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое  в  порядке
вещей; старайтесь смотреть на меня, как на  пациента,  одержимого  болезнью,
вам еще неизвестной,  –  и  тогда  ваше  любопытство  возбудится  до  высшей
степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных физиологических
наблюдений… Ожидание  насильственной  смерти  не  есть  ли  уже  настоящая
болезнь?

<…>

     – Написали ли вы свое завещание? – вдруг спросил Вернер.
     – Нет.
     – А если будете убиты?..
     – Наследники отыщутся сами.
     – Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее
прости?..
     Я покачал головой.
     –  Неужели  нет  на  свете  женщины,  которой  вы  хотели  бы  оставить
что-нибудь на память?..
     – Хотите ли, доктор, – отвечал я ему, – чтоб я раскрыл вам мою  душу?..
Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и
завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о  близкой
и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и  этого.  Друзья,
которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог знает  какие
небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною,  чтоб
не возбудить в нем ревности к усопшему, – бог с ними! Из  жизненной  бури  я
вынес только несколько идей – и ни  одного  чувства.  Я  давно  уж  живу  не
сердцем, а  головою.  Я  взвешиваю,  разбираю  свои  собственные  страсти  и
поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два  человека:  один
живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его;  первый,  быть
может, через час простится с  вами  и  миром  навеки,  а  второй…  второй?
Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале  направо  чернеются  три  фигуры?
Это, кажется, наши противники?..
     Мы пустились рысью.

<…>
<…>

Старичок улыбнулся.

– Я иначе не играю,- проговорил Лугин, меж тем дрожащая рука его вытаскивала из колоды очередную карту.

– Что-с? – проговорил неизвестный, насмешлив; улыбаясь.

– Штос? кто? – У Лугина руки опустились: он испугался.

В эту минуту он почувствовал возле себя чье-то свежее ароматическое дыханье, и слабый шорох, и вздох невольный, и легкое огненное прикосновенье. Странный, сладкий и вместе болезненный трепет пробежал по его жилам. Он на мгновенье обернул голову и тотчас опять устремил взор на карты: но этого минутного взгляда было бы довольно, чтоб заставить его проиграть душу. То было чудное и божественное виденье: склонясь лад его плечом, сияла женская головка; ее уста умоляли, в ее глазах была тоска невыразимая… она отделялась на темных стенах комнаты, как утренняя звезда на туманном востоке. Никогда жизнь не производила ничего столь воздушно-неземного, никогда смерть не уносила из мира ничего столь полного пламенной жизни: то не было существо земное – то были краски и свет вместо форм и тела, теплое дыхание вместо крови, мысль вместо чувства; то не был также пустой и ложный призрак.. потому что в неясных чертах дышала страсть бурная и жадная, желание, грусть, любовь, страх, надежда,- то была одна из тех чудных красавиц, которых рисует нам молодое воображение, перед которыми в волнении пламенных грез стоим на коленях, и плачем, и молим, и радуемся бог знает чему,- одно из тех божественных созданий молодой души, когда она в избытке сил творит для себя новую природу, лучше и полнее той, к которой она прикована.

В эту минуту Лугин не мог объяснить того, что с ним сделалось, но с этой минуты он решился играть – пока не выиграет: эта цель сделалась целью его жизни,- он был этому очень рад.

Старичок стал метать: карта Лугина была убита. Бледная рука опять потащила по столу два полуимпериала.

– Завтра,- сказал Лугин.

Старичок вздохнул тяжело, но кивнул головой в знак согласия и вышел, как накануне.

Всякую ночь в продолжение месяца эта сцена повторялась: всякую ночь Лугин проигрывал, но ему не было жаль денег, он был уверен, что наконец хоть одна карта будет дана, и потому всё удваивал куши; он был в сильном проигрыше, но зато каждую ночь на минуту встречал взгляд и улыбку, за которые он готов был отдать все на свете. Он похудел и пожелтел ужасно. Целые дни просиживал дома, запершись в кабинете; часто не обедал. Он ожидал вечера, как любовник свиданья, и каждый вечер был награжден взглядом более нежным, улыбкой более приветливой; она – не знаю, как назвать ее? – она, казалось, принимала трепетное участие в игре; казалось, она ждала с нетерпением минуты, когда освободится от ига несносного старика; и всякий раз, когда карта Лугина была убита и он с грустным взором оборачивался к ней, на него смотрели эти страстные, глубокие глаза, которые, казалось, говорили: “Смелее, не упадай духом, подожди, я буду твоя, во что бы то ни стало! я тебя люблю”… и жестокая, молчаливая печаль покрывала своей тенью ее изменчивые черты. И всякий вечер, когда они расставались, у Лугина болезненно сжималось сердце – отчаянием и бешенством. Он уже продавал вещи, чтоб поддерживать игру; он видел, что невдалеке та минута, когда ему нечего будет поставить на карту. Надо было на что-нибудь решиться. Он решился.

CC0 1.0 Universal (CC0 1.0)
Всё, что опубликовано на этом сайте, передано в общественное достояние в момент публикации. Автор, отказавшийся от всех авторских прав, ПРОСИТ ни в каком виде не распространять и не продвигать то, что вы можете здесь прочитать. Автор, отказавшийся от всех авторских прав, ПРОСИТ не ассоциировать то, что вы можете здесь прочитать, ни с чем.