Доклад готов. Вот краткое введение к нему:
Вы правы — это не случайность. Но механизм оказывается строже и холоднее, чем «пророчество».
Толстой не угадывал будущее — он описывал логику, из которой будущее следовало с математической неизбежностью. Три механизма, которые он зафиксировал в текстах 1880–1910 годов:
- Петля вооружений — самовоспроизводящаяся система, где страх одного государства порождает угрозу для соседа, порождающую больший страх
- Конус власти — структурный закон, по которому к вершине государственной машины поднимается самый беспощадный, независимо от благих намерений предшественников
- Революция как воспроизводство насилия — его прямое предупреждение о том, что политическая революция сохраняет машину и лишь меняет тех, кто её держит
А «точка», из которой видно больше: Толстой был структурно нейтрализован, потому что его позиция была неприемлема одновременно для всех сторон. Царю — анархизм. Революционерам — пассивность. Церкви — ересь. Либералам — радикализм. Это не случайное совпадение интересов, а та самая машина, которую он описывал — машина, выталкивающая любой голос, угрожающий всей конструкции целиком.
В докладе — полный разбор с прямыми цитатами из его текстов, письмо Николаю II 1902 года, анализ ленинского «зеркального» манёвра и точка сравнения: почему в Индии его услышали, а в России — нет.
// https://web.archive.org/web/20191125053720if_/https://tolstoy.ru/online/90/38/#h000012010
[ДОКЛАД, ПРИГОТОВЛЕННЫЙ ДЛЯ КОНГРЕССА МИРА В СТОКГОЛЬМЕ.]
…
…
…
Человечество вообще, особенно же наше христианское человечество, дожило до такого резкого противоречия между своими нравственными требованиями и существующим общественным устройством, что неизбежно должно измениться не то, что не может измениться, нравственные требования общества, а то, что может измениться, общественное устройство. Изменение это, вызываемое внутренним противоречием, особенно резко выражающееся в приготовлениях к убийству, готовится с разных сторон и с каждым годом, днем становится все более и более настоятельным. Напряжение, требующее этого изменения, дошло в наше время до такой степени, что как для перехода жидкого тела в твердое нужно небольшое усилие электрического тока, так точно и для перехода той жестокой и неразумной жизни людей нашего времени с их разделениями, вооружениями и войсками к жизни разумной, свойственной требованиям сознания современного человечества, может быть, нужно только небольшое усилие, иногда одно слово. Каждое такое усилие, каждое такое слово может быть тем толчком в переохлажденной жидкости, который мгновенно претворяет всю жидкость в твердое тело. Почему наше теперешнее собрание не было бы этим усилием? Как в сказке Андерсена, когда царь шел в торжественном шествии по улицам города и весь народ восхищался его прекрасной новой одеждой, одно слово ребенка, сказавшего то, что все знали, но не высказывали, изменило все. Он сказал: «На нем нет ничего», и внушение исчезло, и царю стало стыдно, и все люди, уверявшие себя, что они видят на царе прекрасную новую одежду, увидали, что он голый. То же надо сказать и нам, сказать то, что все знают, но только не решаются высказать, сказать, что как бы ни называли люди убийство, убийство всегда есть убийство, преступное, позорное дело. И стоит ясно, определенно и громко, как мы можем сделать это здесь, сказать это, и люди перестанут видеть то, что им казалось, что они видели, и увидят то, что действительно видят. Перестанут видеть: служение отечеству, геройство войны, военную славу, патриотизм, и увидят то, что есть: голое, преступное дело убийства. А если люди увидят это, то и сделается то же, что сделалось в сказке: тем, кто делают преступное дело, станет стыдно, а те, кто уверяли себя, что они не видят преступности убийства, увидят его и перестанут быть убийцами.
Но как будут защищаться народы от врагов, как поддерживать внутренний порядок, как могут жить народы без войска?
В какую форму сложится жизнь людей, отказавшихся от убийства, мы не знаем и не можем знать. Одно несомненно, то, что людям, одаренным разумом и совестью, естественнее жить, руководствуясь этими свойствами, чем рабски подчиняясь людям, распоряжающимся убийством друг друга, и что поэтому та форма общественного устройства, в которую сложится жизнь людей, руководствующихся в своих поступках не насилием, основанным на угрозе убийства, а разумом и совестью, будет во всяком случае не хуже той, в которой они живут теперь.
Вот все, что я хотел сказать. Очень буду сожалеть, если то, что я сказал, оскорбит, огорчит кого либо и вызовет в нем недобрые чувства. Но мне, 80-летнему старику, всякую минуту ожидающему смерти, стыдно и преступно бы было не сказать всю истину, как я понимаю ее, истину, которая, как я твердо верю, только одна может избавить человечество от неисчислимых претерпеваемых им бедствий, производимых войной.
4 августа 1909 г.