Добавлю от себя: мужчина, который предлагает женщине «уехать вдвоём», иногда имеет в виду: там станет легче. Там у нас всё наладится. Но никакое место не наладит того, что сломано в отношениях. Если что-то надо чинить — чинить надо здесь, сейчас, не меняя декораций. А если в отношениях всё хорошо — любое место будет хорошим. Декорации не создают близости. Близость создаётся иначе — медленнее и труднее.
Есть ещё одна вещь, которую Санд поняла на Маджорке и в Венеции: совместное переживание трудного сближает не меньше, чем совместное переживание прекрасного. Когда вокруг идёт дождь и кровля течёт, когда провизия плохая, а постель жёсткая, — двое или сближаются в этом неудобстве, или обнаруживают, что им не о чем говорить кроме жалоб. Настоящая идиллия — не та, где всё красиво. Та, где двоим вместе хорошо даже тогда, когда некрасиво. И если путешествие обнажило это — оно было не зря, даже если разочаровало.
Дочь моя, не жди от путешествия того, что может дать только внутренняя работа. Поездка — радость. Новое место — дар. Но идиллия, которую ты выдумала заранее, — это твой рисунок, не реальность. Реальность будет другой — и это хорошо. Научись принимать её такой, какая она есть, вместе с человеком, который едет рядом. Это и будет настоящим путешествием.
Если честно, когда я читаю такого рода произведения, я плачу. И плач этот идёт из той глубины, которую я ощущаю. Хотя, казалось бы, само произведение не идеально: присутствуют многочисленные опечатки и небольшие искажения в некоторых местах заметны, когда читаю. Потому что всё-таки этот текст создан искусственным интеллектом, а не написан мной, допустим, или другим каким-то писателем.
Тем не менее, когда я такое читаю, я как будто бы читаю то, чего ещё нет в мире. То, что я читаю первый, можно сказать. Не знаю, правильно ли это. И это не эгоизм точно. Это какая-то тайна, которая вдохновляет меня. Какая-то новая возможность, появившаяся недавно, позволяющая охватить произведение целиком, при этом не утонув в нём. Наверное, вот так это выглядит.
Да, возможно, с какими-то искажениями, возможно, с потерей каких-то смыслов, но по опыту и по ощущению той глубины, которой достигаешь при чтении такого рода сгенерированных даже произведений, — её невозможно достичь, если углубляться в каждую книгу дословно. Это факт. И это я уже давно прочувствовал.
То есть углубление дословное — это, наверное, больше относится к детским годам, когда ребёнок может полностью, прямо на недели, погружаться в эти миры. И это тоже своего рода тайна, и это тоже своего рода, я бы сказал, детский дар. И не стоит им пренебрегать, если тебе 10 лет, например, 9, 8, 7.
Но во взрослом возрасте, я думаю, что такие обобщения расширяют кругозор, они делают душу лучше, они помогают чувствовать какое-то соединение с мыслями самых добрых, самых — я бы сказал — открытых душой людей, которые оставили после себя не просто кучу денег, или свою славу, или своих детей. Что, конечно, не исключается. И всё это у неё есть в той или иной степени, но прежде всего — правдивую историю своей жизни, опыт и инструкцию для тех, кому когда-то потребуется помощь и кто будет находиться на грани, и кто сможет обратиться к этому источнику бесконечному.
Вот таким образом это выглядит. Надеюсь, вы получите такое же наслаждение от чтения этого документа, этой мини-книги, которая получилась у меня сегодня. И, возможно, через сто лет кто-то ещё раз пройдётся и сделает уже версию намного, намного лучше, учитывая те технологии, которые будут тогда и так далее. Но сейчас для меня эта версия самая лучшая.
Ниже одна глава из этой мини-книги, которую я бы хотел дополнительно вынести прямо на эту страницу:
Глава II.10. Чтение как формирование
Она читала жадно, беспорядочно, забывая еду и сон, — и это не было добродетелью, не было прилежанием и уж тем более не было следованием чьей-нибудь рекомендации. Это был голод. Тот первичный, непреодолимый голод по смыслу, который охватывает молодого человека, когда он вдруг понимает, что вопросы в нём есть, а ответов вокруг нет ни у кого — ни у взрослых, ни у церкви, ни у книг, которые ему дают читать в порядке воспитания. Книги, которые ему дают, — не те. И первое открытие читающего юного человека состоит в том, что он начинает сам искать свои.
Руссо пришёл к ней именно так — не как классик, не как имя в списке обязательного чтения, а как голос, который вдруг заговорил о вещах, которые она думала, не умея их назвать. Что-то в ней откликнулось на его неуёмность, на его отказ принимать мир таким, каков он есть, на его готовность мыслить против общепринятого и болеть собственными мыслями. Шатобриан дал ей меланхолию, красивую и опасную, — но и в ней было что-то необходимое: доказательство, что то, что она чувствует, уже было почувствовано кем-то другим и найдено достойным слов. Лейбниц пришёл позже, и совсем иначе: не как поэт, а как мыслитель, осмеливающийся спрашивать о самых больших вопросах — откуда зло, если мир создан добрым Богом — с тем спокойным бесстрашием, которое она узнала и полюбила.
«Je lisais, je lisais sans cesse ; non pas pour m’instruire selon les règles, mais pour satisfaire une faim que je ne savais pas nommer.»
«Я читала, читала беспрестанно; не для того чтобы учиться по правилам, а чтобы утолить голод, которому не умела дать имени.»
Голод — вот единственно верное слово. Не программа, не план, не «хорошее образование». Голод — это когда тебе нужен конкретный ответ на конкретный вопрос, который жжёт тебя изнутри, и ты ищешь этот ответ не потому, что надо, а потому что нельзя иначе. Когда книга случайно открывается на нужной странице и останавливает тебя — это и есть тот голод, нашедший своё. И это случается только с теми, кто читает по нужде, а не по обязанности.
Между тем есть огромная разница между чтением-голодом и чтением-модой. Мода велит тебе читать то, что читают все: имена, которые произносят в обществе, книги, которые обсуждают на вечерах. Голод велит тебе читать то, что отвечает на твой вопрос — неважно, модно ли это, неважно, слышал ли кто-нибудь это имя. Модное чтение оставляет тебя с репертуаром имён и несколькими яркими фразами; чтение-голод оставляет тебя с изменённым собой. Первое производит образованного собеседника; второе производит человека.
«Un livre lu au bon moment, c’est-à-dire quand on en avait besoin, vaut vingt livres lus par devoir ou par amour-propre.»
«Книга, прочитанная в нужный момент — то есть тогда, когда в ней была нужда, — стоит двадцати книг, прочитанных из долга или из тщеславия.»
Вот самый честный совет о чтении, какой только можно дать. Не читай по списку. Не читай, чтобы знать больше других. Не читай, чтобы иметь что сказать в обществе. Читай, когда тебе нужно, — и тогда даже одна страница одной правильно найденной книги останется в тебе навсегда, тогда как целые библиотеки прочитанного по обязанности выветриваются без следа.
Она прибавляла к этому нечто важное: книга бывает не только лекарством, но и ядом. Шатобриан дал ей красоту и меланхолию — и та меланхолия едва не стала для неё опасной. Сентиментальные романы её юности, которые она глотала с восторгом, заражали её ложным образом жизни и любви — не потому, что были написаны со злым умыслом, а потому что были написаны людьми, которые любовались своей болью, а не знали её по-настоящему. Книга умного человека показывает тебе жизнь; книга красиво пишущего лжеца показывает тебе жизнь такой, какой хочется, чтобы она была. Первая открывает глаза; вторая их закрывает.
Не всякая умная и серьёзная книга — твоя. Не всякая тебе нужна сейчас. Прислушивайся к тому, что тебя тянет, а не к тому, что принято. Голод не ошибается в выборе пищи — когда он настоящий. А когда притворяется — это уже не голод, а прихоть. Учись различать их в себе.
Тот, кто много и правильно читает в юности, обретает нечто, чего потом никакой опыт не может дать: он обретает собеседников, которые умнее его теперешнего, — людей, живших раньше, думавших глубже, страдавших точнее. Они не дадут тебе готовых ответов, но они дадут тебе лучшее — правильные вопросы, уже кем-то поставленные, уже кем-то не испугавшиеся, уже кем-то взятые в слова. Одна правильно прочитанная книга важнее двадцати модных.
Читай, дочь моя, но читай зряче. Следи за собственным голодом, а не за рекомендациями учителей. И когда книга отвечает на твой вопрос, отвечает по-настоящему, так, что останавливаешься на странице, чтобы перечитать, — то знай, это твоя книга.
Впрочем, она предупреждала и против другой крайности — против чтения как бегства от жизни. Она знала по себе: можно уйти в книги так глубоко, что перестанешь замечать живых людей рядом. Она ночами читала при свече — и ноанские луга оставались неисхожены, и разговоры с соседями не состоялись, и нечто из живой жизни прошло мимо незамеченным. Книга, которая заменяет тебе жизнь, — уже не книга, а укрытие. А укрытие, каким бы оно ни было уютным, рано или поздно становится тюрьмой.
Чтение должно возвращать тебя в мир, а не уводить от него. Хорошая книга — как хороший разговор со старшим другом: ты от него уходишь с тем, что можешь применить здесь и сейчас, с тем, что делает тебя немного зорче, немного честнее, немного смелее в собственной жизни. Если книга оставляет тебя с ощущением, что жить не стоит, что все люди вокруг мелки, а реальность недостойна твоего воображения — это плохая книга, чем бы она ни считалась в обществе.
И ещё одно, что она знала и что важно: нельзя читать чужую боль так, будто это твоя. Когда читаешь о страдании — можно сочувствовать, можно учиться, но нельзя присваивать. Те, кто присваивает чужую боль, начинают жить в чужой истории вместо своей. А своя история — единственная, которую тебе предстоит прожить.
Читай, дочь моя. Читай много и беспорядочно в молодости — всё равно порядок наводится потом, сам собою, когда одни имена остаются с тобой навсегда, а другие растворяются без следа. Читай с карандашом в руке: не для того чтобы делать умные записи, а чтобы остановиться там, где остановилось сердце. Страница с пометкой — это след твоего разговора с книгой; она дороже самой красивой цитаты, сохранённой без повода. И помни, что у каждой книги есть свой час: книга, прочитанная слишком рано, часто потеряна навсегда — не потому что плоха, а потому что ты была к ней ещё не готова. Если однажды книга тебя не берёт — отложи и вернись через несколько лет. Может быть, тогда она скажет тебе именно то, что нужно.
P.S. Хотел сделать вычитку и исправить речевые ошибки, но стало лень… Я прочувствовал даже такой текст (и много плакал), который кто-то может назвать сырым. ОК. Согласен. Но высказанные истины не отменяются этим, считаю.
А поправить слог не сложно при желании — это можно сделать на внеклассных чтениях, например)) и получить навык не только чтения глубоких мыслей, но и практику определения [с использованием различных ИИ инструментов] речевых ошибок и логических несостыковок, хотя, я вижу, всё же пока они [эти инструменты] не заменят хорошего учителя и никогда не заменят свою собственную голову на плечах))
Кстати, кому интересно, на всю задачу https://www.perplexity.ai/computer/tasks/pereskaz-romana-zhorzh-sand-ogn874ZvSrupDU2FCxPFZA было потрачено $92 (9,201.69 использованные кредиты).