Сводное письмо по мотивам писем II–VI
Вы пишете мне снова, Марси, и мне кажется, что я слышу не письмо, а шаги души, которая всю ночь ходила взад и вперёд у своего окна, не находя ни покоя, ни решения. Вы хотите быть мужественной; вы говорите, что готовы на тихую добродетель, на жизнь без блеска, на долг без свидетелей, на жертву, которой никто не рукоплещет; но в ту самую минуту, когда вы произносите эти мудрые слова, сердце ваше уже ускользает от них и требует для своей тоски высоких гор, развалин, монастырских стен, пустынных дорог, бурь, звёзд, далёких стран и печальных святынь. Вам кажется, что без этих великих декораций скорбь ваша утратит своё величие и что, если небо не станет огромнее над вашей головой, вы не сумеете дышать.
Я понимаю вас, Марси; более того, мне слишком знакомо это искушение, чтобы я решился осудить вас без жалости. Есть в некоторых душах благородная и опасная гордость, которая не хочет страдать в узком кругу человеческой жизни и требует для всякой раны целой вселенной. Такой душе тесна собственная комната, тесен сад, тесна семейная ограда, тесны даже любовь и дружба, если они не озарены чем-нибудь необычайным. Она воображает, что ей нужен Ливан, тогда как Бог, быть может, ждёт её у изголовья больного; ей мерещатся Иерусалим и пустыня, тогда как её земля обетованная начинается у домашнего очага, возле старческой слабости, возле детской слезы, возле одной обязанности, исполненной до конца.
Вот та правда, которую высокие натуры принимают труднее всего: великое почти всегда находится рядом, а не вдали. Нам хочется искать его в бурях, потому что буря лестна воображению; но оно нередко скрывается в однообразии, в повторении, в терпении, в той ежедневной преданности, которая не возбуждает зависти и не оставляет следа в памяти людей, а между тем одна только и преобразует душу. Есть дни, когда человек, проведший вечер у постели страдальца, сделал для собственной совести больше, чем если бы он в исступлении молитвы обошёл все святыни Востока. Мы жалуемся на отсутствие поэзии, а поэзия уже давно стоит у дверей в образе долга; мы не узнаём её лишь потому, что она приходит без лавров и без грома.
Не сердитесь, если я говорю с вами с такой прямотой. Есть страдания, которые должно ласкать, чтобы они не озлобились; но есть и такие, которых нельзя исцелить иначе, как сказав им суровую истину. Ваша печаль не ложна, но она любит себя созерцать; она искренна, но охотно украшается. Вы не обманываете ни меня, ни себя; однако вы невольно прибавляете к собственной боли то, что сообщает ей благородный вид. Так бывает почти со всеми натурами поэтическими: они страдают истинно, но хотят ещё и страдать прекрасно. Оттого-то я и думаю, что вам надобно не только сострадание, но и строгость. Есть горести, которые питаются нашим воображением; и если бы мы с большим мужеством исполняли добро, лежащее в пределах вытянутой руки, у нас оставалось бы меньше сил на скорбь о добре невозможном.
Позвольте мне снова напомнить вам об Арпалис. Я люблю прибегать к живому примеру, потому что одна судьба, понятая до конца, просвещает иной раз лучше целой философии. Вы помните эту девушку, воспитанную в бедности, но не в унижении, в тишине, но не в праздности, под кровом бедного священника, который сумел внушить своим племянницам не гордость нищеты, а её достоинство. Они были бедны, и потому им предстояло или принять жизнь как испытание, или возненавидеть её как несправедливость. Они выбрали первое. Они жили в скромности, среди книг, песен, молитвы и домашнего труда; и в этой ограде, столь тесной для тщеславия, было достаточно места для мира.
Когда любовь приблизилась к Арпалис, она явилась к ней не грубым соблазном и не насилием, от которого легко защититься. Нет, она пришла с благородством, с кротостью, с обольстительной чистотой; она пришла в голосе достойного человека, в почтительности, в надежде на счастье, на которое, казалось, можно ответить без стыда. И всё же именно потому эта любовь стала опасна. Не всё, что причиняет душе смятение, приходит к ней под видом зла; часто величайшее испытание состоит именно в том, что сердце привязывается к чему-то прекрасному, а долг требует отказа. Тогда человек перестаёт различать, где любовь, где слабость, где жертва, где своеволие, и страшится уже не другого — а собственного сердца.
Арпалис спаслась не потому, что презрела любовь, и не потому, что не имела сердца, а потому, что в решительный час не позволила своему чувству стать предметом собственного поклонения. Она не опьянилась своей страстью, не назвала её роком, не сочла себя возвышенной оттого, что страдала; она увидела в себе опасность — и устояла. На рассвете, перед тем как исчезла утренняя звезда, она молилась, плакала, боролась — и выбрала не то, что было слаще, а то, что показалось ей чище. Вот почему её судьба трогает меня больше, чем многие громкие героизмы. Подлинная сила почти никогда не бывает шумной. Она не размахивает знаменем, не зовёт мир в свидетели, не клянётся вслух. Она совершается в молчании, между Богом и совестью, в те часы, когда никто не видит человека, кроме Него Самого.
Но здесь вы имеете право возразить мне, и я сам хочу поставить ваш вопрос со всей его горечью: неужели женщине вечно суждено блистать одной только силой отказа? Неужели вся её мудрость должна состоять в том, чтобы отрекаться, ждать, терпеть и молчать? Неужели её добродетель начинается там, где кончается её счастье? Нет, Марси; я не только не думаю этого — я вижу в подобной мысли одну из самых жестоких неправд нашего общества.
Женщине говорят: вы созданы для чувства, а не для мысли; вы должны верить, а не исследовать; вдохновлять, а не судить; утешать, а не понимать. Какая странная милость, похожая на унижение! Если философией называют сухое ремесло отвлечённого рассуждения, тщеславное нагромождение систем и холодное искусство спорить о словах, я готов был бы ещё допустить, что подобная наука мало пристала многим женщинам, как, впрочем, и многим мужчинам. Но если философия есть любовь к мудрости, если она состоит в очищении совести, в управлении собственной волей, в распознавании добра и зла, в верности истине и в умении подчинить страсть нравственному закону, — кто посмеет отлучить женщину от такой философии? Ей вверяют самое тонкое и святое в жизни рода человеческого — нравственный строй семьи, детство, первые впечатления души, весь этот незримый климат любви, из которого потом вырастают мужество, честь и вера, — и хотят уверить её, будто для столь великого служения ей достаточно одного инстинкта. Нет; это значило бы обвинить и природу, и Бога в несправедливости.
Женщина не ниже мужчины; она не тождественна ему, и в этом вся разница. Равенство не есть сходство. Два существа могут быть равны перед истиной, перед страданием, перед добродетелью, перед Богом — и в то же время иметь разные силы, разные формы действия, разное назначение в общей гармонии. Но из того, что женщина не призвана к тем же внешним занятиям, что и мужчина, вовсе не следует, будто её душа менее способна к свету, её разум менее достоин воспитания, её воля менее пригодна к серьёзному усилию. Напротив, мне думается, что в известные минуты именно женщина подходит к мудрости ближе, потому что она естественнее соединяет мысль с чувством долга и реже подменяет внутреннюю правду гордостью ума.
Величайшее преступление мужчин против женщин состояло не в одном только насилии закона или обычая, а ещё в том, что они обеднили их воспитание и потом сослались на это обеднение как на доказательство природной неполноценности. Они лишили женщину оружия и назвали её безоружность слабостью; они держали её ум в тени и потом объявили тень её стихией; они сделали её зависимой и, воспользовавшись плодами этой зависимости, назвали её естественным порядком. Так строится всякое рабство: сперва калечат, потом обожествляют увечье.
И всё это обнаруживается особенно ясно в вопросе о браке. Брак свят в своей идее; но общество почти всегда уродует святыню, которой пользуется без благоговения. Сколько союзов заключалось не любовью, а нуждой, не свободой, а страхом, не взаимным уважением, а семейным расчётом, усталостью, приличием, мнением света! Сколько женщин были принесены в жертву законному насилию, которое не проливает крови и тем не менее убивает ежедневно! Но из этого ещё не следует, что спасение заключено в противоположной крайности. Я не доверяю той свободе, которую предлагают женщине люди, не уважающие ни её сердца, ни её судьбы. Для лёгких натур всякая форма связи может стать игрой; для серьёзной души связь без высшей верности есть одна из самых тонких и самых жестоких неволей. То, что называют освобождением, очень часто бывает только новой беззащитностью.
Вот почему, когда вы говорите мне об обете, о желании навсегда отделить себя от земной надежды, о намерении поставить между собою и жизнью непреложную преграду, я не могу молчать. Нет, Марси, не к этому вели мои слова и не к этому я хотел бы расположить ваше сердце. Я слишком уважаю жертву, чтобы принимать за неё один только порыв. Есть безбрачие, которое становится высочайшей формой свободы и мира; но оно не должно быть бегством, наказанием, торопливым договором с отчаянием. К подобной участи восходят не в минуту смятения, а после долгих испытаний, когда душа уже перестала искать себя и вся обратилась в ясность.
Подумайте сами: старый культ уже не держит вас в прежнем послушании, а новая вера ещё не сложилась в тот твёрдый и мирный образ, который один даёт право клясться. Вы стоите между двумя берегами; не связывайте же себя цепью в самой середине реки. Душа, которая ещё ищет света, не должна произносить обетов, как будто уже достигла полудня. Её обязанность — не обещать, а бодрствовать; не насиловать будущее, а готовиться к нему; не отрезать себе путь, а очищать себя для того пути, который будет ей указан. Обет, рождённый из усталости, почти всегда есть одна из форм отчаяния.
Есть героизм мгновения, и есть героизм длительности. Первый часто бывает прекрасен; второй почти всегда более свят. Одного часа восторга достаточно, чтобы принести пылкую жертву; но сколько силы требуется, чтобы день за днём управлять своей тоской, каждое утро снова принимать жизнь, не бросая ей упрёка, каждую ночь снова собирать в душе мир, разрушенный битвами дня! О, Марси, ждать — это не бездействовать. Ждать — значит бодрствовать над собою, не предавая ни долга, ни надежды; ждать — значит терпеть без оцепенения, страдать без раздражения, верить без зрелища. И я почти готов сказать, что в наше время именно ожидание стало подвигом труднейшим и потому величайшим.
Но ваша скорбь принадлежит не вам одной; в вас страдает целое поколение. Вы жалуетесь на отсутствие формулы, на то, что прежняя вера уже не может вас удержать, а новая ещё не успела стать для вас храмом. И в самом деле, мы живём в страшную и торжественную эпоху, между верой угасшей и верой грядущей. Старые своды трещат над нашими головами; но новый храм ещё не поднялся из земли. Мы не можем возвратиться назад, ибо совесть, однажды прошедшая через огонь сомнения, уже не умеет верить вчерашним языком; но мы не умеем ещё и молиться языком завтрашнего дня. Оттого лучшие души блуждают, как странники в пустыне: им виден горизонт, но не видна дорога; они чувствуют жажду, но не знают, в какой стороне источник.
В таком положении и рождается то великое уныние, которое вы называете своим, а я называю болезнью века. Скука пожирает человека, потому что у него нет цели; страсть разрывает его, потому что у него нет закона; сомнение иссушает его, потому что у него нет формы для веры. Тогда ему начинает казаться, будто всё ложь, всё дозволено, всё одинаково бесплодно; и он готов принять своё изнеможение за окончательный приговор над жизнью. Но нет, Марси; я не думаю, что скептицизм есть конец. Он страшен, он кровав, он полон головокружения; однако иногда через него надобно пройти. Есть в горах мосты, переброшенные через бездну, — узкие, мрачные, дрожащие в тумане, с водопадом внизу и облаками вокруг. Их переходят с трепетом; на них легко погибнуть; но порою другого пути нет. Таков и скептицизм нашего века. Слабые срываются с него; гордые хотят разбить его; а смиренные и мужественные идут по нему, потому что знают: назад нельзя, а на той стороне, быть может, уже начинается земля будущей веры.
Оттого-то я и не велю вам ни возвращаться к слепой покорности, ни предаваться холодной гордости рассудка. Держитесь духа веры там, где форма её ещё не ясна. Не подчиняйтесь мёртвой букве, но и не живите без правила. Пусть у вас будут часы молчания, молитвы, чтения, внутреннего суда над собою; пусть никакая искренняя мысль не встретит в вас предубеждения; пусть никакая новая попытка человеческого духа найти истину не будет вами отвергнута прежде, чем вы её поймёте; но пусть в то же время каждый день задаёт вам один и тот же вопрос: стали ли вы от него чище, добрее, терпеливее, правдивее? Ибо если символ будущей веры ещё не явлен во всей своей полноте, её зародыш уже живёт в верности совести, в любви, в самообладании, в милосердии, в том усилии души, которое не даёт ей унизиться перед собственною слабостью.
Я не оправдываю ни церковной власти там, где она служила земному насилию, ни тех служителей религии, которые прикрывали крестом человеческий страх и человеческое рабство. Но из злоупотребления святыней ещё не следует, что святыни нет. Храм может быть осквернён, а небо над ним остаётся чистым. Люди могут исказить имя Бога, а душа всё-таки не перестаёт нуждаться в Нём. То, что умирает, — часто лишь одежда истины; сама истина не умирает. Она проходит сквозь разрушения, как семя проходит сквозь зиму; она скрывается под пеплом, чтобы однажды снова вспыхнуть. И если наша эпоха так страдает от потери веры, то не потому ли именно, что без неё жить нельзя? Если бы человек мог окончательно обойтись без Бога, он терял бы Его без боли. Но мы страдаем; стало быть, в нас есть жажда, которой мир не утоляет.
И всё же я не хочу держать вас всё время на этих суровых высотах, где воздух слишком чист для усталого сердца. Нельзя беспрестанно говорить о долге, о веке, о человечестве, о пустыне, о законе истории и о будущем христианства. Душе нужен не один только свет, но иногда и теплота; не одна только истина, но и утешение. Есть минуты, когда все доводы оказываются бессильны, и тогда Бог отвечает не мысли, а сердцу. Он приходит не в молнии, не в чуде, не в громком знамении; Он приходит в малом, почти неуловимом: в благоухании цветка, от которого на сухих глазах выступают слёзы; в движении ветра перед рассветом; в одинокой звезде, которая перед тем как исчезнуть, вспыхивает особенно ясно; в том внезапном размягчении души, которое следует за ночью отчаяния. Мы не умеем удерживать эти посещения. Небесная манна не даётся на запас. Но она падает в пустыне довольно часто, чтобы странник не умер.
Вот почему я хочу вывести вас из глубины не рассуждением только, а образом, который, быть может, вам уже знаком. Есть в ночи час, самый холодный, самый тягостный, самый лживый, — тот, что предшествует заре. В эту минуту всё кажется окончательно потерянным; лампа догорает; молитва слабеет на губах; утомлённый ум не верит более в утро; больной закрывает глаза; скорбящий думает, что свет уже не вернётся. И, однако же, именно тогда он ближе всего. Его ещё не видно, но воздух уже иной; его ещё нельзя назвать, но земля уже отвечает ему; звезда ещё не погасла, а небеса уже уступают. Так бывает и с душой. Она думает, что погибает, потому что не видит солнца; а между тем заря уже касается её незримыми пальцами.
Так и с вами, Марси. Не торопитесь превращать сегодняшнюю печаль в закон всей вашей жизни. Не клянитесь; просите. Не отвергайте; принимайте. Не замыкайтесь в своём страдании, как в убежище, ибо даже скорбь становится пороком, когда человек начинает любить её больше истины. Исследуйте, но не ожесточайтесь. Ждите, но не мертвейте. Любите, не требуя сейчас же награды за любовь. Храните в себе живое, хотя бы вы ещё не умели назвать его совершенным именем. Это и есть верность в эпоху перехода; это и есть мужество, доступное самым избранным и вместе с тем необходимое всем.
Ваше сердце не погибло, если оно ещё ищет порядка. Ваша вера не умерла, если вас мучит её незавершённость. Ваша будущность не закрыта, если вы умеете ждать без лукавства и без измены себе. Мир несправедлив к женщинам; век наш жесток к тонким душам; мысль нередко уводит нас в пустыню прежде, чем привести к колодцу; но есть истина, более тихая и более прочная, чем все эти мрачные истины: кто не изменил добру в час сомнения, тот уже ближе к свету, чем ему кажется.
Итак, не ищите сегодня ни громкого подвига, ни последней формулы, ни бесповоротного решения. Сделайте нечто труднейшее и вместе с тем более смиренное: доживите верно до утра. Будьте кротки без слабости, строги к себе без жестокости, терпеливы без оцепенения. Когда взойдёт ваш день, вы узнаете его не по чуду, а по тому, что в душе вашей станет больше мира, чем тревоги, больше ясности, чем смятения, больше любви, чем самолюбия. Тогда вы увидите, что все эти долгие часы были не бесплодной ночью, а только тёмным путём к рассвету.
Будьте мужественны, Марси. Сквозь ваши занавеси уже пробивается первая заря — она уже здесь, только вы ещё не различаете её в темноте. Не медлите с ответом.
По мотивам https://fr.wikisource.org/wiki/Lettres_%C3%A0_Marcie и с глубокой любовью к George Sand