Я возьму с собою в новый день хорошее:
мысли светлые, да благие дела.
Пусть он будет удачнее во многом и лучше прошлого.
Пусть в нем будут все те, кого любит Душа.
Пожеланье от сердца: всем здоровья, благости,
чтобы жизнь всегда мирной была,
и общения с ближними, только на радость нам,
а ещё , за спиною, два белых крыла!
Сказка о бабушкином фонарике
Сказка-беседа для неспешного вечернего чтения
Глава первая. Вечер, в котором всё началось
За окном тихо падал первый снег. Он ложился на деревянные перила крыльца, на рябину у калитки, на старую собачью будку, в которой давно уже никто не жил. В доме пахло печёным яблоком и чуть-чуть — мятой: бабушка заваривала чай.
Машенька сидела у окна, подтянув колени к подбородку, и смотрела, как снежинки догоняют друг друга. Ей было семь лет, и сегодня она первый раз в жизни по-настоящему обиделась. Так обиделась, что даже есть не хотела.
— Бабуль, — сказала она, не поворачиваясь. — А почему люди бывают злые?
Бабушка поставила на стол две чашки — большую, щербатую, свою, и маленькую, с земляничкой, Машенькину. Села рядом, укрыла внучку пледом.
— Ты чего, ласточка? Кто тебя обидел?
— Лена. Сказала, что я рисую некрасиво. А я старалась.
Бабушка помолчала. Потом подула на чай.
— А ты сама-то как думаешь — красиво ты рисуешь?
— Я думаю… мне нравилось. Пока она не сказала.
— Вот, — кивнула бабушка. — Значит, обидела тебя не Лена. Обидела тебя ты сама, когда разрешила её словам быть важнее твоих.
Машенька подняла на бабушку удивлённые глаза.
Глава вторая. Про фонарик в груди
— Ты знаешь, Маш, у каждого человека внутри есть такой маленький фонарик. Прямо вот тут, — бабушка легонько постучала пальцем по своей груди. — И пока он горит, человеку тепло. И всем рядом с ним тоже тепло.
— А от чего он горит?
— От любви, родная. От самой обыкновенной любви. Когда ты маму обнимаешь — огонёк побольше становится. Когда кошку гладишь — побольше. Когда прощаешь кого-то — ещё побольше.
— А когда обижаешься?
Бабушка вздохнула.
— А когда обижаешься — будто кто-то ладонь сверху положил. Фонарик-то ещё горит, а свет не идёт. Ни наружу, ни вовнутрь. И сама в темноте, и другим темно.
Машенька подумала.
— Значит, обида — это как будто ладонь на свет положить?
— Умница ты моя. Именно так.
Глава третья. Про то, как бабушка тоже обижалась
— Бабуль, а ты обижалась когда-нибудь?
— Ох, Машенька, да кто ж не обижался. Я и сама долго училась.
— А как ты научилась?
Бабушка отпила чаю, посмотрела на снег за окном.
— Был у меня один человек, давно, очень давно. Думала — на всю жизнь. А он ушёл. И я сначала плакала, потом злилась, потом опять плакала. Таскала эту обиду, как камушек в кармане. Куда я — туда и камушек. Спать ложусь — он под подушкой. Встаю — снова в кармане.
— И тяжело было?
— Тяжело, внучка. А главное — скучно. Потому что пока я этот камушек носила, я ничего другого не замечала: ни неба, ни птиц, ни того, как яблоня весной зацвела под окном.
— А потом?
— А потом однажды я села и сказала ему: «Спасибо тебе». Мысленно, конечно. «Спасибо, что был. Спасибо, что научил. Иди, куда тебе нужно.» И, знаешь, камушек-то из кармана — сам выпал.
— Так просто?
— Не просто, Машенька. Но можно.
Глава четвёртая. Про слово «спасибо»
— Бабуль, а зачем говорить «спасибо» тому, кто обидел?
— А это не ему, родная. Это себе.
— Как это — себе?
— А вот представь. Обида — она же как верёвочка. Один конец у того человека, другой — у тебя. И пока ты за свой конец держишься, он тебя тянет. А скажешь «спасибо» — это ты свой конец отпустила. Он-то пусть себе идёт со своим. А ты — свободна.
— А если я не чувствую «спасибо»? Если я ещё злюсь?
— Тогда сначала поплачь. Поплакать надо обязательно. Слёзы — они тоже нужны, они как дождик для души: после них расти начинает что-то новое. А потом уже, когда выплачешь, — тогда и «спасибо» получится.
Машенька задумалась. Потом тихо спросила:
— Бабушка, а можно я Лене мысленно «спасибо» скажу? Не вслух?
— Конечно, можно, ласточка. Душа — она неслышно говорит. Её и Небо слышит, и тот человек где-то там своим сердцем чувствует.
Глава пятая. Про то, чего ждать от людей
Снег за окном повалил гуще. Бабушка подбросила в печку полено, и оно затрещало, как будто тоже вступило в разговор.
— Бабуль, а если я больше не буду с Леной дружить? Чтоб она меня не обижала?
— А ты любишь её?
— Люблю. Мы с ней с садика вместе.
— Ну вот видишь. Знаешь, Маш, есть такая хитрая штука. Когда мы кого-то любим, мы от него многого ждём. Чтоб хорошо говорил, чтоб понимал, чтоб не обижал. И как только он не такой — мы сердимся. А ведь он не виноват, что он — он, а не тот, кого мы в голове себе нарисовали.
— А что же делать?
— А принимать. Вот какой есть — такой и есть. С его хорошим и с его нехорошим. Это не значит всё терпеть, нет. Это значит: не удивляться, что у живого человека бывают колючки. У ёжика же есть — и ничего, мы его всё равно любим.
— А если колючки сильно колются?
— Тогда отойди подальше. Но без злости. Просто — подальше. Он не плохой, он просто колючий сегодня.
Глава шестая. Про то, где живёт счастье
Машенька отхлебнула чаю. Чай был сладкий, с малиной.
— Бабуль, а где счастье живёт?
Бабушка улыбнулась. У неё от улыбки лицо сразу стало моложе, будто снежинка на щеку села и растаяла.
— А вот ты сейчас где сидишь?
— На табуретке.
— А в окно что видишь?
— Снег. И рябину. И кота соседского, он от снега шарахается.
— А чай какой?
— Вкусный. С малиной.
— Ну вот. Счастье — здесь. Прямо сейчас. В этой табуретке, в этой рябине, в этом коте и в этом чае. Счастье, Машенька, не там, где много. Счастье там, где замечают.
— А я думала, счастье — это когда большое что-то случается. Подарок, или праздник.
— Праздник — это тоже счастье, конечно. Но праздники редкие. А если ждать только их — так между ними жизнь-то и пробежит. А если учиться замечать маленькое — тогда каждый день праздник. Первый снежок — праздник. Птичка на ветке — праздник. Мамина рука на твоей голове — самый большой праздник.
Глава седьмая. Про то, что жизнь не завтра
— Бабушка, а когда я вырасту…
— Ты, радость моя, только «когда вырасту» не говори часто.
— Почему?
— Потому что пока ты живёшь «когда вырасту», ты не живёшь «сейчас». А «сейчас» — оно единственное настоящее. «Вчера» уже нет, оно как след на снегу — пройдёт метель и сотрёт. «Завтра» ещё нет, оно только задумка. А «сейчас» — вот оно, тёплое, в твоей чашке.
— Значит, о будущем совсем не думать?
— Думать можно. Мечтать — обязательно. Но жить — только сегодняшним. Мечтай с утра и в счастье верь, а вечером — благодари, что день был. Даже если не всё сложилось.
— А если плохой день?
— Плохих дней не бывает, Машенька. Бывают дни, где мы чему-то учимся. И грустные дни нужны — они как осень. Без осени не было бы весны.
Глава восьмая. Про тишину и дорогу
— Бабуль, а если мне грустно и я не знаю, почему?
— А ты тогда пойди гулять. Одна. В парк, или в лес, или просто по улице, где деревья.
— И что делать?
— Ничего. Смотреть. На снег смотри, на небо, на то, как ветка качается. Молчи и смотри. Душа, она в тишине с тобой разговаривает. А мы её за шумом обычно не слышим.
— А о чём она разговаривает?
— О важном, внучка. О том, что ты правда любишь, а от чего устала. Кого надо простить, а от кого отойти. Что у тебя болит и чему ты радуешься. Она всё знает, твоя душа. Только её слушать надо уметь.
Машенька посмотрела в окно. Снег падал тихо-тихо, как будто нарочно, чтобы ей не мешать думать.
— Бабуль, а ты в тишине что слышишь?
— Я? Я благодарю. За каждый день. За тебя вот — очень сильно благодарю. За маму твою. За то, что руки ещё слушаются, пироги могу печь. За то, что глаза видят, как снег идёт. Много за что, родная. Чем старше я, тем больше замечаю, за что сказать «спасибо».
Глава девятая. Про то, что делиться — главное
— Бабуль, а зачем вообще жить?
Бабушка не удивилась. Она уже давно ничему не удивлялась, а с внучкой — тем более.
— Чтобы любить, ласточка. И чтобы делиться.
— А делиться чем?
— А тем, чего у тебя много. Весёлая — весельем делись. Добрая — добротой. Умная — знаниями. Грустная — тоже можно, только тихонько, чтоб не напугать. Чем человек богат — тем он и делится. Злой — злостью сыплет, добрый — теплом.
— А если у меня мало?
— У тебя, Машенька, много. У каждого много, только не все это знают. Улыбка есть? Есть. Это уже много. Обнять можешь? Можешь. Это огромно. Пожалеть кого, если плачет? Тоже умеешь. Вот и всё богатство. Не надо искать, оно уже при тебе.
— Бабушка, а ты сейчас чем делишься?
— С тобой? Любовью делюсь, внучка. Всей, какая есть. И ещё — всем, чему жизнь научила. Чтоб тебе потом легче было.
Глава десятая. Про фонарик, который не гаснет
Чай остывал. В печке тихо потрескивало полено. Снег за окном всё падал и падал, как будто небу было не жалко.
— Бабуль, — сказала Машенька, — а если я забуду? Всё, что ты рассказала, — забуду?
— Не забудешь, родная. Ты сейчас не ушами слушаешь. Ты сердцем слушаешь. А сердце не забывает. Оно просто молчит до поры. А потом, в нужный день, само вспомнит.
— А если мне будет совсем-совсем плохо?
— Тогда, Машенька, вспомни три вещи. Всего три. Запомнишь?
— Запомню.
— Первое: всё, что болит, — пройдёт, если его не держать. Отпусти — и пройдёт.
— Второе?
— Второе: в каждом дне, даже в самом сером, есть что-то красивое. Найди — и станет легче.
— И третье?
— А третье — самое главное. Если тебе плохо, подумай с любовью о ком-то другом. Не о себе — о другом. О маме, о подружке, о кошке, да хоть о старушке в автобусе. И тебе станет теплее. Потому что любовь, она такая — кому её даришь, тот и греется, и сама греешься.
Машенька тихо сползла с табуретки и забралась бабушке на колени. Она уже была большая для этого, но сегодня — можно.
— Бабуль, а твой фонарик горит?
Бабушка прижала её к себе, поцеловала в макушку.
— Горит, ласточка. И твой горит. И будет гореть. Главное — не закрывай его ладошкой. Даже когда обидно. Даже когда больно. Пусть светит.
За окном падал снег. В доме пахло яблоком и мятой. А где-то в груди у маленькой девочки — и у старой женщины — тихо, ровно, не торопясь, горели два одинаковых тёплых огонька.
И это, наверное, и была самая суть жизни.
Конец